«Пристань» театра им.Вахтангова.

«Театр Вахтангова, мы любим тебя!»

Билет был на какое-то уж совсем неудобное место — только треть сцены видна с той точки. Я поизвивалась пару минут в кресле, пытаясь увеличить зону обзора, но поняла, что всё бессмысленно. И встала. Прислонилась к стенке, отделяющей центральный сектор от лож. В меркнущем свете люстр весь бельэтаж разом повернул головы в мою сторону. «Буду смотреть стоя, — объяснила я. — Иначе ничего не вижу». Кто-то бросился помочь — перекинули какой-то стул, чтобы я там села. И кто бы знал, что это тот самый случай, когда спектакль, действительно, заслуживает того, чтобы его смотрели стоя. От начала и до конца. Все 4 часа.

К 90-летнему юбилею театра Римас Туминас (во главе команды режиссёров) создал нечто грандиозное. Учитывая мощь, размах, длительность, звёздность, численность актёрского состава, визуальный и аудиальный ряды — даже не назовёшь это спектаклем. Это какая-то масштабная театральная акция.

«Пристань». Альманах из 8 произведений (Брехта, Бунина, Достоевского, Дюрренматта, Миллера, де Филиппо, Шекспира, Пушкина) — законченных или фрагментов — в каждом из которых солирует кто-то из планет первой величины, легендарных мэтров Вахтанговской сцены. Галина Коновалова, Юлия Борисова, Людмила Максакова, Ирина Купченко, Владимир Этуш, Юрий Яковлев, Василий Лановой, Вячеслав Шалевич, Сергей Маковецкий выйдут на сцену театра в ролях, которые мечтали сыграть, и Римас Туминас предоставил им эту возможность. Им аккомпанирует едва ли не вся труппа театра — если правильно запомнила, в спектакле занято 84 человека. И на протяжении всех 4-х часов то и дело ловишь себя на мысли о том, как гармонично смотрятся рядом разные эпохи Вахтанговского театра — с большой любовью, уважением и преклонением перед мэтрами вахтанговская молодёжь создаёт им достойную «оправу».

Выбранные для постановки произведения на первый взгляд не имеют между собой ничего общего, кроме объединяющего их названия-образа пристани, с которой сассоциировал театр юбилей как событие. Но это только на первый взгляд. Ибо в каждом из этих мини-спектаклей практически набатом звучит мысль «никто не забыт, ничто не забыто» или «ничто не проходит..» (третья надпись на кольце царя Соломона по одной из версий). И речь не только о триумфе вахтанговских мастеров на этой удивительной «Пристани» — оная мысль заключена и внутри каждого сюжета.

Опальный, отрёкшийся от своей теории Галилей Вячеслава Шалевича с лукавой хитринкой в весёлых глазах передаёт бывшему ученику тайно сделанную копию своей книги «Беседы о двух новых отраслях науки: механике и падении тел».

Давно покинувшая сцену, всеми забытая бывшая артистка императорских театров, приглашённая спеть пару песен на благотворительном вечере, имеет там колоссальный успех (как, к слову, и играющая её совершенно умопомрачительная Галина Коновалова).

Сшитая после аварии по кусочкам, наполовину протезированная, но дивно царственная Клара Цаханассьян Юлии Борисовой возвращается в родной город взять у него реванш за погубленную юность. И, разумеется, берёт его.

Бывшая проститутка Филумена Мартурано Ирины Купченко всё-таки женит на себе строптивого дона Сориано, устраивая таким образом судьбу трёх своих сыновей.

90-летний Грегори Соломон Владимира Этуша всё-таки заключает сделку с продавцом старинной мебели на выгодных для себя условиях, одержав двойную победу: получив результат и насладившись самим процессом ведения торга (торг как искусство). «Значит, придется пожить еще», — говорит удовлетворённый Соломон, и эти его слова зрительный зал поддерживает взрывом аплодисментов.

Почитаемая едва ли не умершей «бабуленька» Людмилы Максаковой казачьим атаманом врывается в чопорное общество и устраивает там головокружительный кутёж с проигрышем в рулетку огромных денег.

Старенький Алексей Николаевич Юрия Яковлева, не сразу признавший в 50-летней женщине своё юношеское увлечение, с удивлением узнаёт, что хотя и не прощён, но до сих пор любим ею (гордая Надежда встаёт перед ним на колени и целует руку).

В финале мощнейшей кульминацией темы вздувается над кораблём вахтанговской сцены, во всю её высоту, белый «парус», на котором проступают, сменяя друг друга, лица великих вахтанговцев, от времён основания театра и по наши дни. Парус бьётся, трепещет, вздымается волнами, и от этого проступающие на полотне лица чудесным образом оживают: меняется их мимика: выражение глаз, разлёт бровей, значение улыбки.

Ну и безусловно музыка чародея Латенаса, способная уже сама по себе создавать в головах зрителей невероятные образы, добавляет туминасовской «Пристани» к её полновесным 100% ещё 50% успеха (не могу не упомянуть эффектное появление из снежной и музыкальной метели высокого статного незнакомца во фраке и цилиндре, оказавшегося Василием Лановым, вышедшим читать Пушкина).

Конечно, посмотрев спектакль, невозможно удержаться от сравнения с модным нынче поветрием в кинематографе — создавать фильмы-альманахи из нескольких коротеньких новелл, снятых разными режиссёрами и объединённых одним названием (являющимся одновременно темой): «Париж, я люблю тебя», «Нью-Йорк, я люблю тебя», «Москва, я люблю тебя» и пр. Но то кинематограф с его безграничными возможностями и правом распоряжаться как угодно пространством и временем, а то — театр, живое существо, глядящее на тебя со сцены именно сегодня и сейчас, живущее и дышащее с тобой одновременно. Что называется: осознайте и почувствуйте разницу.

(Жаль, что не довелось увидеть Ричарда III в исполнении Сергея Маковецкого, но судя по тому, что в отрывке всего 2 действующих лица — Ричард и леди Анна — это должен быть фрагмент, где Ричард обручается с леди Анной, в считанные минуты перетопляя её ненависть к нему — в любовь. Не забываем, разумеется, что шекспировский Ричард — чудовище в человеческом облике, но в этой сцене — тоже реванш, реванш изгоя. Отвергнутый человечеством уродец спустя годы вернётся, чтобы напомнить о себе.)


сонет LXXX Петрарки (включён в отрывок из «Жизни Галилея»)

Кто предпочел другим дорогам в жизни
Дорогу волн, в которых скрыты рифы,
Хранимый только стенками скорлупки,
Того и чудо не спасет от смерти,
И лучше бы ему вернуться в гавань,
Пока его рукам послушен парус.

Я нежному дыханью руль и парус
Доверил, полюбив впервые в жизни
И лучшую найти надеясь гавань,
Но вскоре путь мне преградили рифы,
И не вокруг меня причина смерти
Бесславной крылась, но в самой скорлупке.

Надолго заключен в слепой скорлупке,
Я плыл, не поднимая глаз на парус,
Что увлекал меня до срока к смерти.
Однако Тот, кто приобщает жизни,
Успел меня предупредить про рифы,
Дав — издали хотя бы — узреть гавань.

Огни, что ночью призывают в гавань,
Путь указуют судну и скорлупке
Туда, где штормы не страшны и рифы.
Так я, подняв глаза на вздутый парус,
Над ним увидел знаки вечной жизни
И в первый раз не испугался смерти.

Не потому, что верю в близость смерти.
При свете дня хочу войти я в гавань,
Куда ведет дорога долгой жизни;
К тому же не уверен я в скорлупке,
И ветра не выдерживает парус,
Увлекшего меня на эти рифы.

Когда бы гибель не таили рифы
И не искал бы я спасенья в смерти,
Я повернул бы с наслажденьем парус
И где-нибудь обрел благую гавань.
Но я горю под стать сухой скорлупке,
Не в силах изменить привычной жизни.

Ты, без кого ни смерти нет, ни жизни!
Скорлупке утлой угрожают рифы,
Направь же в гавань изможденный парус.

Читайте также: