«Иллюзии» И.Вырыпаева в театре «Практика», реж. Иван Вырыпаев

Дэнни и Сандра прожили вместе душа в душу 52 года. Альберт и Маргарет — 54. Все это время они вчетвером дружили семьями. Но вдруг оказалось, что Сандра всю жизнь любила Альберта, Альберт — Сандру, а Дэнни и Маргарет были любовниками. Но может быть и нет. Точнее, скорее всего — нет. Ведь настоящая любовь — всегда взаимная, а если любит только один — это уже не любовь, и он тоже не любит. Или наоборот. На каждое утверждение у Вырыпаева в тексте имеется опровержение, на каждый факт — контраргумент, так что к финалу зритель, неотрывно следивший за каждым следующим открытием, за всяким новым поворотом сюжета, знает о героях, об их взаимоотношениях и о том, что есть любовь, еще меньше, чем до начала спектакля.

Спектакль состоит из монологов наперебой — четверо исполнителей выходят по очереди к трибуне и в микрофон говорят, Казимир Лиске при этом иногда делает вид, что наигрывает на банджо. Лиске и Сухорецкая рассказывают свои истории чуть отстраненно, с долей иронии, Алябьев и Грушка — более проникновенно, иногда до надрыва. Но едва создав иллюзию, они мгновенно ее и развенчивают.

Ничто не мешает воспринимать пьесу как мелодраму — многие, похоже, так и воспринимают. Но вряд ли случайно Вырыпаев вписывает такую банальную фигуру, как любовный треугольник, в такую простую конструкцию, как семейный четырехугольник; столь скрупулезно выстраивает внутреннюю хронологию событий — что в каком году и даже в каком месяце произошло; наконец, дает персонажам оригинальной пьесы иностранные имена и поселяет их за океаном, а когда возникает необходимость, отправляет на три месяца и того дальше — аж в Австралию. Мало того, дважды перебивая рассказ, вступает Казимир Лиске, сначала сообщая, что у Сандры был рак и ей отрезали грудь — и тут же превращает сказанное в шутку; затем, что Сандра и Дэнни были родными братом и сестрой по отцу — тоже шутка; как мальчику, кричавшему «волки, волки», на третий раз ему вряд ли кто поверил бы — но Вырыпаев и не дает ему третьей попытки, оставляя зрителю самому строить догадки, где заканчивается шутка и начинается правда.

Хотя, если разобраться в конструкции пьесы, единственным достоверным фактом в ней окажется, похоже, история о том, как Дэнни в детстве видел инопланетян — во всяком случае, поверить в это проще, чем в то, что кто-нибудь из четверых действующих лиц любил кого-то по-настоящему. Благо Дэнни никогда не врал, тогда как Маргарет была женщиной с отличным чувством юмора, а Альберт — просто хороший человек, способный на ложь во спасение.

Но многоэтажная софистика на уровне как мелодраматического сюжета, так и размышлений о сущности любви, тоже готова в любой момент разрушиться — сам автор ее и разрушает, не оставляя от созданных им же иллюзий камня на камне.

«Иллюзии» — не столько о зыбкости любовного чувства, сколько об иллюзорности искусства, и повествовательного, и игрового. Запутанная, но в сущности примитивная и ни к чему не обязывающая, пускай и такая увлекательная лав-стори, пересказанная артистами, то есть сюжет пьесы — категория в данном случае чисто формальная.

Предмет подлинного интереса здесь — всяческое отсутствие, рафинированная пустота, которую Вырыпаев не описывает, не обозначает, но в стерильных лабораторных условиях реконструирует, снимая слой за слоем шелуху слов и событий. Делает он это виртуозно — переплетение сюжетных мотивов можно разбирать отдельно, как и устройство каждой фразы, с бесконечными лексическими и синтаксическими повторами, целыми предложениями в качестве рефренов, постоянными возвращениями к одному и тому же символическому образу, но каждый раз с новыми семантическими вариациями. Однако эта анатилическая, паталогоанатомическая процедура по вскрытию реальностью в результате приводит лишь к тому, что пустота, небытие, несуществование и незнание оказываются зримы и физически ощутимы, а всякий элемент реальности предстает частью глобальной иллюзии — и художественной, и житейской, вплоть до самого элементарного бытового плана.

«…Когда я писал «Стулья» — рассказывал в свое время Эжен Ионеско, — у меня сначала возник образ стульев, потом — человека, который бегом таскает стулья на пустую сцену. Но что исходный образ должен был означать, я не понимал. А потом понял. Понял все-таки раньше, чем комментаторы. Критики заявили: «Перед нами история двух неудачников. Их жизнь, жизнь вообще — неудача, абсурд. Двое стариков, ничего в жизни не достигших, воображают, будто принимают гостей, им кажется, что они живут полной жизнью, они силятся убедить себя, будто им есть что сказать другим людям…» Короче, они пересказывали сюжет. Но сюжет еще не пьеса. Пьеса — это совсем другое, пьеса — это стулья и все, что они значат. Так вот, я сделал усилие, как когда пытаешься истолковать сон, и понял: стулья — это отсутствие, это пустота, небытие. Стулья пусты, потому что никого нет. И в конце занавес падает под гул толпы, хотя на сцене стоят только пустые стулья и полощутся на ветру занавески. Мир на самом деле не существует, тема пьесы — небытие, а не неудавшаяся жизнь. Стулья, на которых никто не сидит — это абсолютная пустота. Мира нет, потому что его больше не будет: все умирает».

В «Иллюзиях» схема Ионеско как будто буквально воспроизводится, только персонажей не двое, а четверо, и о своем прошлом они говорят не от первого лица, а от третьего, посредством актеров, подчеркнуто дистанцирующихся от своих героев, но выступающих в функции сторонних, не имеющих прямого, да вообще никакого отношения к сюжету рассказчиков. При этом к абсурду Вырыпаев идет не от сюрреализма, не от гротеска, но доводя до полной нелепости совершенно бытовые, простейшие, самые обыкновенные, растиражированные жанровой драматургией ситуации. Актеры сидят на стульях, по одному подходят к трибуне, как ионесковский оратор в финале «Стульев», и оставляя свои места временно пустыми, озвучивают очередную порцию своего монолога, а затем возвращаются и садятся.

Сам Вырыпаев по жизни, надо сказать, не особенно склонен ни к интеллектуальным философствованиям с отсылками к авторитетным предшественникам, скорее предпочитает прикинуться простачком, и ему ничего не стоит сказать, что так далеко он не глядел и так сложно не мыслил, а, как Ленин в том анекдоте, «просто ручку расписывал». У Вырыпаева раз на раз и не поймешь, где его текст перестает быть графоманским и трансформируется в тонкую стилизацию. В случае, к примеру, со спектаклем «Объяснить», я так и не почувствовал этого момента, оставшись при убеждении, что проект для Вырыпаева был самой обыкновенной халтурой. Но практически те же приемы, что и в «Объяснить», уже в «Танце Дели» (в Москве показывали польскую постановку, с авторским синхронным переводом) срабатывают на совем ином уровне. А «Иллюзии» — это даже не еще один шаг вперед, это настоящий прорыв, прыжок в ничто.

Если в чем-то и можно упрекнуть «Иллюзии» — то в совершенстве, поскольку совершенство в природе не встречается и всегда выглядит искусственно. Но искусственность в «Иллюзиях» — непреложное правило игры, надуманные, доведенные до схематизма сюжеты, сплетающиеся в совсем уж выморочный клубок, и создают ту иллюзию реальности, в рамках который не остается места ни для чего подлинного. Но самое поразительное, что Вырыпаев не ограничивается тупой, бесстрастной, циничной констатацией отсутствия всяческого «присутствия» и «бытия как такового», а его герои не успокаиваются на открытии того, что вся их жизнь была тотальным взаимным обманом и самообманом. Им все-таки хочется чего-то сверх иллюзий, им недостаточно фрагментов, осколков, элементов реальности, они рассчитывают сложить головоломку целой, удобопонятной картины мира, из этих осколков, или, как минимум, допускают подобную вероятность теоретически, потому что должно что-то быть. Ну нет, что поделаешь — на сей счет Вырыпаев иллюзий не питает. Но должно быть — тут он оставляет право на существование за иллюзией, которая, может, не так уж и фальшива.

И даже если вырыпаевское простодушие вкупе с его уникальной, виртуозной способностью складывать слова в предложения, предложения — в поэтические монологи, а из монологов конструировать головокружительные иллюзионы — не фикция, не мираж, не наигрыш, а просто он раз за разом обманывает склонных к лукавому мудрствованию простаков и посмеивается над ними, получая за это в кассе гонорар — пускай, я сам обманываться рад.

Читать оригинальную запись