«Дети солнца» М.Горького, «Тонелгруп Амстердам», реж. Иво ван Хове («NET»)

На пресс-конференции НЕТа все по-доброму повесилились над голландским режиссером, когда тот заговорил, что пьеса была написана Горьким в 1905-м, в год взятия Зимнего. Тут, конечно, никакого криминала нет, и никто из присутствовавших, я уверен, не смог бы сходу назвать, скажем, даты Нидерландской буржуазной революции. Тем более голландец не может знать и не способен догадаться, да и кто бы догадался, что целевой аудиторией передачи «Ритмическая гимнастика» на советском ЦТ были не женщины, а мужчины, поскольку передача эта для них долгое время оставалась единственным доступным и легальным зрелищем эротического характера — ну да теперь об это и вспоминать смешно. Однако действие «Детей солнца» перенесено в позднесоветское время, условное и с трудом конкретизируемое. В обстановке этого времени, между прочим, даже лично я, имеющий возможность смотреть только те спектакли, которые привозят в Москву отборщики разных фестивалей, видел, по меньшей мере, все пьесы Чехова, от «Иванова» до «Вишневого сада», а также массу других произведений: прием настолько растиражированный, что когда к нему прибегают наши режиссеру, как Костя Богомолов в недавней «Чайки», им непременно делают замечание: ай-яй-яй, ну сколько можно. В голландской версии персонажи Горького встречаются на кухне с голыми стенами, а единственной более-менее адресной приметой эпохи является черно-белый телевизор, на экране которого мультики сменяются выступлением ансамбля «Здравствуй, песня!», а марши на Красной площади — «Полем чудес» с Владом Листьевым. Сознательный ли это ход, или голландец не знает — а с чего бы ему знать? — что когда появилось «Поле чудес», праздничные марши уже вышли из моды, а «Здравствуй, песня!» и подавно — понять трудно. В финале первого действия к тому же изображение в «ящике» под громогласный рок становится цветным — но во втором, когда доходит до «Поля чудес», оно опять черно-белое. А между тем старая нянька жрет прямо из огромной банки шоколадную пасту «Natella», не снившуюся советской трудовой интеллигенции и в самых сладких снах — не хочется думать, что труппу ван Хове спонсирует кондитерская фирма и таким образом режиссер через продакт плейсмент отрабатывает вложенные в него рекламные бюджеты, но концептуального в этой детали тоже мало. Еще труднее догадаться, что объединяет людей, собравшихся на этой абстрактной кухне. Для Горького принципиальное значение имеет социальный статус персонажа, но тут все уравнены «советским» равенством, Протасов и Егор выглядят одинаково по-люмпенски.

В первом действии, объединяющем два акта, вялотякущие диалоги время от времени оживляютс нехитрыми спецэффектами со взрывами, дымом и мыльной пеной в раковине (судя по запаху, скорее шампунь) — Протасов экспериментирует на дому. Взрывы и дым кое-как будили спящих вокруг меня вповалку бабок и Летунова, но остальное время почти все обитатели первого ряда партера были выключены из событий физически, не пробудившись даже в момент, когда на словах «Мы — дети солнца!» — сцена озарилась светом (поразительно, что европейские режиссеры еще способны мыслить так по-младенчески бесхитростно!). После антракта на протяжении двух оставшихся авторских актов взрывов не было, зато по белым стенам пошли видеозарисовки. Режиссер придумал и кое-что помимо — например, Егор заходит на кухню с железной трубой (у Горького это полено), чтобы учинить драку, но не обнаружив никого, плюет в хозяйский чайник, размешивает плевок ложкой, ложку облизывает — это запоминается, но точно так же плевали и в 1905-м году, и в 2005-м. Хорошие, но несколько безликие актеры играют чем ближе к финалу, тем острее, в последнем акте используя уже и элементы клоунады, но это, оживляя зрелище, мало что проясняет. А потом начинается «штурм Зимнего» — стены у кухонки хлипкие, ее изнутри и трубой пробивают, и носком ботинка, но народное возмущение буквально взламывает их снаружи, ошметки картона разлетаются по сцене под гремящий во всю мочь «Интернационал» в сопровождении кинохроники с Ким Ир Сеном, арабскими и африканскими вожаками, в проекции на остатки стен. После этого уже и обращение актрисы с авансцены напрямую в зал не кажется слишком вульгарным. Но если снова вернуться к теме «постабсурдистского театра», заданной нынешним НЕТом, то «пост-» в данном случае придется понимать не как следующий шаг вперед после абсурда, но как шаг назад, к доабсурдисткому театру, реалистическому, политическому. При том что, вопреки расхожему мнению, пьесы Горького, и «Дети солнца» в особенности, отнюдь не сводятся к проблематике социально-политического характера. Эта пьеса — в том числе и о т.н. «русской интеллигенции», и неудивительно, что последнюю ее московскую постановку осуществил главный спец по этой теме Адольф Шапиро — в Малом театре. И что любопытно — спектакль Шапиро даже в технологическом отношении, пожалуй, вышел более продвинутым, чем голландский, зачисленный по статье «новый европейский театр», — Малый театр ныне видеопроекций также не чурается — не говоря уже об осмысленности происходящего на сцене. Голландский Протасов — нелепый плешивый очкарик, за дымом из колб не замечающий своей жены, «чудак» в самом примитивном смысле слова (у Горького же и «чудаки» — понятие в значительной степени политизированное, социально маркированное) — и, собственно, о мелких семейно-любовных разборках этот спектакль и поставлен. Задним числом подтягивая решение режиссера к театру абсурда, можно привязаться к «Бреду вдвоем» Ионеско, где семейная разборка также заканчивается обрушением стены в результате массовых беспорядков неопределенной природы и целей за пределами квартиры — но я не думаю, что эта ассоциация порадовало бы Иво ван Хове, а про Горького в данном контексте лучше и не вспоминать.

Читать оригинальную запись

Читайте также: