Вы убили бы малютку Гитлера?

В ТЦ на Страстном продолжает идти фестиваль «Италия Молодая» (17-29 сентября), представляющий три современных театральных коллектива Италии. Сегодня в 22.00 я буду знакомиться со вторым из них – «Опера» из города Чезена, а 22го познакомилась с первым – «Театро Соттерранео» из Флоренции. Итальянцы представили спектакль «День гнева», и никакие культурные ассоциации, которые возникают у вас при этом словосочетании, не относятся к сути дела. А суть в следующем: жизнь человека, как и спектакль, быстротечна, её нельзя переиграть, и при любых обстоятельствах она – неудачная попытка чего-то более достойного, чем является. Если первая часть утверждения достаточно привычна для современного человека, читавшего хотя бы «Невыносимую лёгкость бытия» Кундеры, то со второй частью – что все мы в игре со временем неизбежно проигрываем – готовы согласиться далеко не все. Название, таким образом, складывается из символов этих идей: день – как символ мгновения жизни, гнев – как символ зрительской реакции на плевок в лицо.

Это театр на стыке с Contemporary Art. Тут концепция и провокация играют бОльшую роль, чем классический нарратив, психологизм, эстетика и подобное… Кажется, содержание спектакля можно пересказать в нескольких предложениях, но попробовав, убеждаешься: концепт простой, но в слова облачить его сложно. Наверно поэтому итальянцы и не стали писать книгу или делать художественную выставку, а выбрали именно форму спектакля – самую адекватную для их высказывания. Постановка состоит из 5 частей. И чтобы дать понять, как именно в ней сочетаются две концепции, достаточно взять первую часть и последнюю – две самые короткие. В первой актёр выходит на голую сцену, над которой висит электронное табло с обратным отсчётом времени спектакля (1 час) и фактическим временем. Он ищет глазами в зрительном зале жертву. Жертвой оказывается девушка за моей спиной. Он спрашивает её, что ему делать в первую минуту спектакля и терпеливо ждёт, пока она ответит. Видимо, очень засмущавшись, зрительница наконец произносит: «танцуй». Актёр эмоционально, вдохновенно исполняет свой танец. По истечении минуты он уходит под аплодисменты. Что показывает этот эпизод? 1. Придумать, что именно делать актёру на сцене, не так просто, как и публично озвучить своё высказывание. 2. Отведённая минута делится на две части: напряжённое размышление зрителя и выступление артиста. Чем больше первая, тем меньше вторая. Спустя час после этих мыслей спектакль заканчивается таким эпизодом: актёры, изображая стариков, рассыпая песок, идут с палочками из глубины сцены в зловещей полутьме. Время спектакля на табло истекает, актёры распрямляются, и уходят быстрым шагом. То есть, по вине зрителя было слишком много пауз в предыдущих частях и пятую, заключительную, просто не успели сыграть.  Времени на цельное художественное высказывание в результате не осталось. Как бы. Но мы-то знаем, что всё так и было задумано. Хотя всё равно не отпускает иррациональное чувство вины перед спектаклем и, параллельно, перед самим собой: как мало мы думаем об ограниченности жизненного ресурса! Но провокации спектакля не ограничиваются основным укором. Не буду перечислять, как это было сделано, скажу лучше, за что ещё каждый в зале чувствовал вину: за любовь к жестокости и убийству в искусстве, за шаблонность мышления, претензию на уникальность, иллюзию выбора, трусость, жадность, невнимание к истории, интерес к голому телу, сентиментальность, субъективность оценок, практичность веры… Одна из самых запоминающихся провокаций была такой. На сцену вывезли коляску с якобы маленьким Адольфом Гитлером. Сюсюкая с малышом, достали пистолет. Спросили зал, кто хочет, чтобы Адольфушку пристрелили в колыбели. Только трое человек подняли руки. И я не была одной из этих трёх. Теперь я ещё немножечко виновна и в ужасах фашизма.

Словом, итальянский спектакль минимумом выразительных средств поставил такие острые вопросы, что весь час лично я сидела, как на иголках, ожидая очередной неприятной темы. Но главное ощущение от спектакля – не страх, что сейчас со сцены обратятся прямо ко мне. Он уступил место, с одной стороны, странному наслаждению, какое бывает от фильмов Бергмана или Триера: эти люди смогли меня возмутить, они знают мои болевые точки! С другой стороны – радости невероятного единения с залом, где все ощущали себя одним бескрылым насекомым под испепеляющей лупой. Это умно и жестоко. Это не может оставить равнодушным. Остаётся только один вопрос: театр ли это?

Читать оригинальную запись