Дядя Ваня хрен столовый.

«Дядя Ваня хрен столовый» — прочитала я на баночке со столовым хреном «через сто-двести лет после» и вспомнила о спектакле Римаса Туминаса. Том самом, у которого Золотая Маска-2011 в номинации драматический спектакль большой формы, том самом, который называли лучшим спектаклем сезона 10-11 («Театральный смотритель») и театра Вахтангова за последние 15 лет (Роман Должанский), том самом, на который я когда-то давно уже сходила и не поняла. Вчера мне представилась ещё одна возможность посмотреть «Дядю Ваню», да ещё как: плечом к плечу со своей школьной учительницей литературы и русского языка! И снова чувство растерянности – что это было? Сколько мы ни обсуждали спектакль, так и не ответили на этот вопрос.

Публика его принимает на ура, судя по овациям. Но за что, за что, кроме игры Маковецкого? На мой субъективный, Туминас просто взял – и сломал Чехова. Вынул из него душу, заменив её лёгким бредом. Такая особенность спектакля – я заметила её ещё в прошлый раз – с героями пьесы в данном случае не возможно себя отождествить. Что-то тут не то с речью для начала. Текст «Дяди Вани» то просто проговаривается, то наполняется таким пафосом, что не усидеть на месте, хочется срочно спрятать голову в песок. Шаржи на сцене противны своей глупостью, двуличием. Именно этот факт вызывает эмоциональное отторжение постановки. Но может быть, Туминас ставил не для сердца – для ума? Ну давайте ещё чуть-чуть подумаем…

Чеховский текст существует отдельно, режиссёрская работа, сценография, актёры – отдельно. Из этого Дяди Вани вышла бы неплохая пантомима, если бы она называлась как-нибудь по-другому. Двигаются актёры – глаз не оторвать, пластика – самое сильное место спектакля. К Чехову это не имеет никакого отношения. Чем мельче персонаж, тем он более карикатурен. Никакого сострадания – ни к кому. Нелепый Ефим-Франкенштейн, няня Марина – 90-летняя сдвинутая кокетка (как будто вынута из фильма «Богиня» Литвиновой), Телегин – пародия на профессора Серебрякова, претендующий на ту же статность, но жалкий в своих претензиях… Астров – похотливый кобель, косящий на титул «чудака», чарующий уездных барышень рассказами о лесах. Мать дяди Вани – экзальтированная декадентка, синие очки, чёрные колготки, идолопоклонство. Соня (Вагения Крегжде начинает говорить, а интонации всё те же: «Валера, ну ты чё? Совсем больной, да?!») – нелепая в своих ботинках, котелке, со своей шестилетней любовью к маске Астрова, напускным желанием трудится, лишь бы не видеть, насколько жизнь бессмысленна. О Елене Андреевне и Серебрякове не буду – слишком противно. Дядя Ваня тут самый живой человек. Он искренен в своём брюзжании, зависти, безответной любви. Но позвольте – в нём тоже нет ничего симпатичного! Он не «совесть» (Марина Райкина, «МК», 4 сентября 2009) этих привидений в доме-лабиринте. Он не носит масок, но истинное лицо его отвратительно. Ненависть к матери, омерзительные попытки овладеть чужой женой, чёрная зависть успеху Серебрякова, пьянство, покушение на убийство, самоубийство, уныние – каких смертных грехов избежал персонаж Чехова? Но отвратительнее всего он в сцене общего собрания по поводу продажи имения. Какая главная причина ненависти дяди Вани? «Это имение было куплено по тогдашнему времени за девяносто пять тысяч. Отец уплатил только семьдесят, и осталось долгу двадцать пять тысяч. Теперь слушайте… Имение это не было бы куплено, если бы я не отказался от наследства в пользу сестры, которую горячо любил. Мало того, я десять лет работал, как вол, и выплатил весь долг…» Его жизнь была загублена на эту сделку, в его настоящем нет ничего, кроме управления малодоходным предприятием. Смысл его никчёмной экзистенции такой вот ничтожный, зависимый от продаж муки и масла. Не будет этого – не на что будет отвлекаться от своего несчастья. Всё то же самое, что у Сони, что у Астрова, что у всех персонажей пьесы. Дядя Ваня всего лишь один из них. Зачем именно его Туминас обделил шаржем, если так беспощаден был с другими – я до сих пор не понимаю. Соня лепит маску на лице дяди в конце спектакля: широко раскрытые глаза, смотрящие в будущее, растянутую до ушей улыбку. Таким он и должен был быть всё это время – таким же скучным клоуном, как все остальные.

«Дядя Ваня» Туминаса – спектакль бессмысленный и беспощадный, как литовский бунт против Чехова. Он эстетский от первой туманной секунды до финального аккорда Фаустаса Латенаса. Игра света и тени, глубина сценического пространства, заторможенность времени, выверенность жестов, цветовая сдержанность костюмов. Предметный мир: серебряный обруч, плуг, токарный стол, курицы на проволоках, тёплый светящийся шар луны, скульптура льва во тьме. Но эта сюрреалистическая эстетика не сочетается с содержанием пьесы. Такое впечатление, что Туминас и Яцовскис (сценография и костюмы) своим «Дядей Ваней» повторяют слова Астрова: «Постарел, заработался, испошлился, притупились все чувства, и, кажется, я уже не мог бы привязаться к человеку. Я никого не люблю и… уже не полюблю. Что меня еще захватывает, так это красота». Кроме красоты тут ничего и нет.

Читать оригинальную запись