«Дом» Е.Гришковца и А.Матисон в МХТ им. А.Чехова, реж. Сергей Пускепалис

К своему 50-летию Игорь Золотовицкий получил в подарок не только наборы журналов и строительный конструктор (по окончании спектакля актера, режиссера и педагога импровизированно и иронично поздравили коллеги), но и роль, в которой он наконец-то, впервые со времен еще театра-студии «Человек», проявил свои актерские возможности в полной мере. Пускепалис считается «актерским» режиссером справедливо, но в его случае это не звучит ругательством (хотя настоящий режиссер может быть только «режиссерским», иначе это и не режиссер вовсе), и конечно, «Дом» в МХТ — в гораздо большей степени «актерский», с человеческой историей, с живыми характерами, чем первая постановка по этой пьесе, условная и аскетичная, выпущенная некоторое время назад в ШСП.

При том что режиссер Пускепалис в работе с пьесой проявляет массу фантазии, но идет путем, противоположным тому, которым шел Райхельгауз. В спектакле Райхельгауза с Александром Гордоном в главной роли из пьесы выхолащивался, и сознательно, и достаточно продуктивно, всякий гришковецкий сентиментализм, но обнажавшаяся в итоге интеллектуальная конструкция не то что оказывалась шаткой, но выглядела пустой и голой, как ток-шоу «ГорДом Кихот». Пускепалис же не боится сентиментализма, мало того, нагружает пьесу массой конкретных деталей.

Противопоставление квартира-дом в спектакле МХТ явлено наглядно и изначально — на заднике мелом нарисован в духе примитивизма Пиросмани «дом», и не просто постройка с кошкой на крыше, но и со всем его населением, большой семьей, где не только живые присутствуют, но и ушедшие — на семейных портретах, и глава семейства на рисунке держит в руках опять-таки макет дома (буквально: семья — в доме, дом — в семье), а главный герой Игорь, появляясь, дорисовывает к крыше мелом еще и двух ворон. Над сценой висит абажур также в виде крыши с картонной кошечкой, а под абажуром раскачивается самолетик. Вся эта милота, однако, вписана в трансформирующуюся сценографическую конструкцию из шести «кафедр» на колесиках, позволяющих обозначать конкретные типы пространства и уточнять ситуации. В постановке Райхельгауза пространство перекореженного зрительного зала с хаотичным нагромождением кресел, где исполнители и публика сидят вперемежку, было подчеркнуто абстрактным, как и ситуации встреч героя с друзьями по поводу займа на покупку дома. Не так у Пускепалиса — здесь все предельно конкретно: Игорь — не просто врач, но судя по процедуре, которую он, натянув на руку резиновую перчатку, подвергает своего друга-пациента из ментов, специалист-проктолог, с еще одним другом он встречается в бане, с «бывшей» своей Ветровой — на оперном спектакле, и беседа разворачивается под музыку, и соседи-слушатели предпочитают ловить слова персонажей вместо того, чтобы сконцентрироваться ушами и биноклями на сцене, а менее удачливый коллега-врач в блестяще эксцентричном исполнении Сергея Беляева так колоритно разговаривает, поедая какую-то невыносимую бурду, что этот эпизод, как и многие другие, превращается в почти самодостаточный полуэстрадный скетч.

Актерам вообще с ролями в этом спектакле повезло, и не только Золотовицкому — изумительные образы достались Владимиру Краснову и Алле Покровский, они играют родителей жены главного героя, но отождествляются с его дедушкой и бабушкой, и перевоплощение, переключение из остро-комического регистра в сентиментально-ностальгический мэтры демонстрируют на уровне, достойном восхищения. И Эдуард Чекмазов, и Стас Дужников — «друзья» героя, и Кристина Бабушкина — его жена, и все остальные — все работают с видимым удовольствием, и наблюдать за ними — тоже одно удовольствие. Недостатки пьесы, очевидные в более концептуальной постановке Райхельгауза, Пускепалисом приглажены, и только под финал, где герою остается один день на решение финансовых проблем, иначе покупка дома сорвется, вылезает-таки дурной сентиментальный оптимизм: мол, остался еще один день — звучит как «не все еще потеряно», чуть ли не «надо жить… если бы знать…» Хотя режиссерски это продумано достаточно внятно, и уже в самом начале спектакля, своего рода прологе, из дверей в заднике, из абстрактного холодного «света» на сцене танцуя, вальсируя появляются почти все исполнители в костюмах конца 19-го века и ставят самовар, как если бы речь шла не просто о «доме», хотя бы и старом, но о чеховской усадьбе, с вишневым садом (в пьесе есть на это намек — мать и дочь в один голос утверждают, что на участке надо посадить вишни — отец семейства, правда, возражает).

То есть Пускепалис ненавязчиво, но аккуратно развивает через весь спектакль два основных плана проблематики пьесы. Во-первых, противопоставляя утопию «дома» реальным типам пространства, которые домом не являются и которые, пользуясь лотмановским термином, можно обозначить как «анти-дом», начиная с городской квартиры и заканчивая больницей, баней, а также и театром, причем образ и идея дома у Пускепалиса в постановке на всех уровнях, от сценографии до пластического решения, завязаны на понятие «род». Во-вторых, череда друзей, последовательно отказывающих герою в займе под различными предлогами — это не просто проверка дружбы на прочность, это мотив, тесно связанный с первым: как бы ни складывались отношения героя с родными, они остаются людьми, которые поддерживают его даже в начинаниях, с которыми не вполне готовы согласиться (старики готовы отдать «похоронные» на покупку, при том что не понимают, что речь идет о «доме», а не о «даче»), друзья же, пусть это, как выясняется, и «ненастоящие» друзья (а какие тогда «настоящие»? бывают ли другие?), в лучшем случае отпадают, а в худшем, как последний, перебегают дорогу, вступают в борьбу, в конфликт, желая перебить покупку и оставить дом мечты (а дом здесь — однозначное воплощение мечты) за собой, друга же этой мечты лишить.

Читать оригинальную запись

Читайте также: