И благословил Бог…

«OPUS №7» Льва Рубинштейна
режиссёр – Дмитрий Крымов, театр «Школа драматического искусства»
Премьера – сентябрь 2008.

Гигантское эпическое полотно, охватывающее родословную еврейского народа от начала времён до середины 20 века. Весь Ветхий Завет, точку в котором ставит Рождество Христово, и всю мировую историю, в которой снова и снова повторяются и Рождество, и Голгофа.
Этот спектакль хочется пересказывать – слово за слово, мизансцена за мизансценой: так много всего и так здОрово здесь напридумано. Итак, Опус №7, в двух частях.

И благословил Бог седьмый день, и освятил его,
ибо в оный почил от всех дел Своих, которые Бог творил и созидал.
(Быт., 2,3)

АКТ 1: РОДОСЛОВНАЯ. Или – Сотворение мира.

Огромная зала Манежа – в 150 зрительских мест длиной (больше, чем легендарная в этом смысле сцена Театра Российской армии?). Голые белые стены – стартовое «пустое пространство» многих спектаклей крымовского театра. Посреди «сцены» на полу – несколько вёдер не пойми с чем. Вот и вся декорация.

Пока зрители занимают места, молоденькая девушка на сносях, одетая в грубую солдатскую шинель, ходит среди них и вокруг, таская за собой швабру с грязной тряпкой некогда белого цвета. Ходит, смотрит, иногда любопытствует, на кого-нибудь засматривается. Постоит, поглядит – дальше пойдёт и живот свой потащит, и швабру с грязной тряпкой. Это Богородица (светлячок Анечка Синякина).

Девушка моет полы. Отнимает швабру от пола – и вдруг слышит голоса. Думает, показалось: повторяет движение – опять голоса. Ещё раз проверяет – голоса здесь. Ну, что с ними делать? Швабра превращается в антенну, улавливающую небесные радиоволны, грязная тряпка – в изящное платьице, а девушка смиренно вовлекается в вихревой поток в мировой истории. А дело было так…

Вышли музыканты. Под ангельское синякинское пение за стеной из белого картона послышались какие-то неясные звуки, начались толчки. Чья-то рука проделала с той стороны стены прорезь, и из неё, как из скорлупы, показались глаза. Затем – двумя метрами ниже – ещё прорезь – щиколотки и ступни. Затем ещё прорезь – рука. Потом – навстречу ей – другая. И где-то в районе предполагаемого низа живота высунулась мочалка свёрнутого в трубочку ковра. Сотворение Адама. Первый человек вышел не очень-то складно, грубовато.

Музыканты взяли по ведру чёрной краски и плеснули на белую стену. Подрисовали сверху по кипЕ. Получилось семеро праотцев. Вырезали по контуру до пояса. Отогнули. И через образовавшиеся щели потоком ветра в зал внесло несметное число бумажных листков. Музыканты бросились подбирать квадратики: «Рувим». «Зоровавель». «Отил». – «ОтЁл!» – «Отил!» Еврейский народ, бесчисленный, «как песок морской».

Затеяли игру. Заигрались… Вдруг на правой половине стены заметили висящие на плечиках чёрные фраки. В рукаве одного показалась рука. Поманила. Потом извлекла откуда-то из-за пазухи пустого фрака трубу, велела играть. Потом достала платок, отёрла пот с несуществующего, невидимого лба – белой стены над фраком (лиц уже не различить – стёрлись из памяти), протёрла стёклышки очков… Потом появились и другие руки. Соединились друг с другом и с руками юных музыкантов. А потом всё кончилось: остались только кости (просыпавшиеся из фраков рентгеновские снимки…), вещи (…столовые приборы) и воспоминания (…старинные фотографии).

Увлеклись воспоминаниями. На семи белых экранах, как в оконных проёмах (три, а через интервал ещё два и два), возникли семь фигурок – чёрно-белые снимки старых евреев с пЕйсами в костюмах конца 19 века. Вдруг фотографии ожили, фигурки стали поворачиваться, переговариваться: «Картофель (или что у них там?) опять подорожал». – «Да что ты?» <…> «А всё остальное тебя устраивает!?» Вдруг все, не сговариваясь, подняли руки вверх. И – выстрелы. Автоматные очереди. Фигурки замерли, потом замелькали. Замелькали лица, фрагменты лиц, глаза, носы, губы… На секунду во всех семи «окнах» одновременно установились фрагменты цветного изображения «Мёртвого Христа» Гольбейна… И опять – понеслось… Потом прекратилось. Стихло.

И снова обманчиво-мирная жизнь «с её насущным хлебом, с забывчивостью дня». Этот перепад, эти колебания от «здесь и сейчас» к эпическому восприятию, панорамному взгляду сверху или ретроспективному в глубь столетий — постоянный мотив первого акта. Эти «посюсторонние», по сю сторону истории стены находящиеся, ребята — беспечные, легкомысленные дети, рядовые, всегда недоумённые участники событий, смысл которых откроется много позднее и, вероятно, уже не им.

Чья-то рука вбросила детский резиновый мячик. Началась игра. Не то футбол, не то вышибалы… Мяч улетел за стену. Синякинская девочка, поддерживая живот, в азарте игры полезла было его доставать, как вдруг за стеной послышались шаги. Дети сбились в кучу. В «окне» выросла тень немецкого офицера: это стена гетто. Немец показался в одном «окне», в другом, третьем… Увидел детскую коляску, наклонился. Пнул её ногой – и коляска с картинки, прямо с фотографии вкатилась в залу. Её обступили, заглянули внутрь — коляска оказалась доверху набита парами ношеной детской обуви… Звук шагов стал удаляться. А в следующем окне появилось изображение уже не немецкого, а советского офицера…

Закрепили на стене очки. Рядом ещё одни. И ещё. Целую линейку. Чуть ниже – вторую. Подрисовали одинаковые чёрные силуэты – еврейских детей-«очкариков». Внизу сложили рядами пары обуви. Кто-то (Михаил Уманец) нашёл красные ботиночки. Взял их за длинные шнурки и стал тихонько переставлять их, двигая к тем, к остальным… Так просто… Смотришь на эти ботиночки, не понимающие своего пути, не знающие, куда их ведут, покорно ступающие по дороге… И слышишь дрожь детского сердечка, леденивший его ужас и его страшное одиночество в этот момент. И видишь… не как они ходили, а как шли. Туда, в последний раз… Шли-шли и дошли…

Снова стали подбирать бумажки, читать, вспоминать…
– О! Авраам родил Исаака. Ничего себе!
– Дядю Исака я более-не-менее [у автора так:)] помню. Он был военный тогда.
– Бэба с Рахилью не захотели уезжать. Остались в Киеве. Сказали: «Кому мы нужны, такие старые?» Ну, и — сами понимаете…
«Вот и песни отзвучали, отразившись на лице – развесёлые в начале, заунывные в конце. Нет, давай лучше наоборот: «заунывные в начале, развеселые в конце». Так лучше, правда?».
– Ну вот… А Иаков родил Иосифа, мужа Марии, от Которой родился Иисус, называемый Христос.

И тут девочка наконец разрешается от родов.

АНТРАКТ.
(Продолжение следует.)

Читать оригинальную запись