Царь Холод: «Околоноля» Н.Дубовицкого в Театре п/р О.Табакова, реж. Кирилл Серебренников

«Я был на приеме у Владислава Суркова, и он мне сказал: «Давайте сделаем что-нибудь прекрасное».
Из интервью Кирилла Серебренникова журналу «Собака», ноябрь 2008 г.

Обязательно следует уточнить, что в том интервью речь шла о создании культурного центра в Перми, а вовсе не об инсценировке «Околоноля», тем более, что даже отрывками текст загадочного Натана Дубовицкого в журнале «Русский пионер» начал появляться позднее. Как поживает тот пермский проект, я не знаю, зато судьба «Околоноля» завидна и поучительна: премьера сопровождалась таким психозом, что казалось, вся Москва (ну, понятно, не «вся» Москва, а только та «вся Москва», в которой мы крутимся) не ест, не пьет и не спит, и одно только слово твердит: околоноляоколоноляоколоноля… Тогда не при делах остались слишком многие, — соответственно, появилось множество недовольных, которые «Доктора Живаго» не читали, но заявляют, что писатель Пастернак — грязная свинья», то бишь Кирилл Серебренников продался тоталитарному режиму и кровавой гэбне, поставил заведомо конъюнктурный спектакль по тексту главного кремлевского идеолога, чья личность за псевдонимом к этому времени уже не скрывалась. Впрочем, и среди тех, кто посмотрел «Околоноля» в первых рядах, восторженное приятие увиденного не преобладало. Я Серебренникову в адвокаты не нанимался — ему это вряд ли нужно, а я смотрел спектакль уже тогда, когда из вип-персон в зале можно было обнаружить разве что Марка Тишмана (а поначалу, говорят, даже сама Ксюша Собчак приходила!) Но пренебрежительно отмахиваться от спектакля так или иначе событийного — неумно и бесполезно.

Другой принципиальный момент — я, в отличие от многих, не читал литературный первоисточник и несмотря на свою в не столь давнем прошлом филологическую специализацию вряд ли буду, причем вовсе не из отвращения к персоне автора книги. Но те, кто читал, особенно люди профессиональные — критики, завлиты, пиарщики — утверждают практически в один голос, что плоскому роману Серебренников в своей инсценировке сумел придать дополнительный объем, и стилистический, и смысловой. Ход с введением в действие двух сквозных персонажей — коверных клоунов (Алексей Кравченко и Федор Лавров) — напомнил мне про «Роберто Зукко» Камы Гинкаса, где режиссер воспользовался тем же приемом, чтобы дистанцироваться от оригинала, создать зазор между материалом и собственным взглядом на него. Сходство тем более заслуживающее внимание, что в обоих случаях речь идет об убийцах, с той разницей, что в пьесе Кольтеса герой убивает просто так, без причины, а в романе Дубовицкого и, стало быть, в его сценической версии главное действующее лицо — бандит, киллер, и убивает он осознанно, прицельно, со смыслом, если в убийстве вообще может быть смысл. Разыгранная в присутствии клоунов, криминальная драма с авантюрно-мелодраматическим сюжетом превращается в жестокий и грубый фарс.

Я представил себе, что бы вышло, если б Пелевин переписал «Бесов» Достоевского по заказу Верховенского-младшего. «Околоноля» — это сегодняшние «Бесы», в оригинале, похоже, представляющие собой скорее апологетику «бесовщины». Инсценировка более амбивалентна по отношению к раскладу сил — не то чтоб плюс переправлен на минус и наоборот, но оценочные знаки выведены за скобки благодаря театральной условности, начиная с уже упомянутых клоунов и заканчивая выстрелами по символическим черепам в финале. Клоуны в импровизированном «прологе» мешают в своем конферансе реплики из «Чайки» и «Гамлета», искусственные черепушки в финале (отсыл опять-таки к «Гамлету», а образ черепа появляется в спектаклях Серебренникова постоянно, причем в самых «програмных», можно вспомнить «Лес», «Киже» и т.д.) вскрываются выстрелами и превращаются в подобие цветочных ваз, из которых торчат красные бутоны.

Серебренников, нередко работающий на грани традиционного драматического спектакля и аудиовизуального перформанса, зрителей «Околоноля» проводит в зал через коридор, выстланный книжными корешками. Главные герои спектакля принадлежат к «хозяевам жизни», но не качают нефть и не шлифуют алмазы, а «всего лишь» ведут издательский бизнес. Правда, во-первых, не ограничиваются обычным книгопечатанием, а предлагают дополнительные услуги, к примеру, обеспечивают сильных мира сего литературными, в основном поэтическими текстами, которые те могут публиковать под собственным именем, и во-вторых, ведут за рынки сбыта печатной продукции войны сродни войнам наркоторговцев (это, конечно, сатирическая гипербола, но спор за сбыт Набокова на юге Москвы или бизнес-конфликты, связанные с повышением оптового спроса на обэриутов — это сильно, на уровне «Достоевский-трип» Сорокина). Помимо деловых интересов, главный герой произведения, Егор Чернокнижник, имеет интересы и личные. Но если честно, сюжетная линия, связанная с его семейной жизнью и в особенности с его увлечением актрисочкой Плаксой, из которой в итоге вырастает сюжетообразующий мотив, звучит не слишком внятно. А между тем именно в поисках Плаксы, которую Егор видит в фильме, в котором ее слишком уж натуралистично убивают во время сексуального акта (эффектное видео, венчающее первое действие спектакля), он попадает на юга, обнаруживает подпольную киностудию «Кафка-фильм», где демонический режиссер Мамаев снимает садистское порно с неподдельными, неигровыми сценами насилия, и где выясняется, что именно Мамаев — основной противник Егора, что обусловлено старой историей их подзабытого Чернокнижником знакомства в студенческой общаге, когда девушка (совсем другая, конечно же) отдала Егору предпочтение перед Мамаевым, и тот не простил унижения. Кстати, выбор девушки был обусловлен, как ни странно, музыкальными вкусами конкурентов — Мамаев слушал советские ВИА и показался недостаточно продвинутым.

Актерам, исполняющим роли фарсовых персонажей и многократно меняющим по ходу почти четырехчасового спектакля маски проще, чем Анатолию Белому, которому от литературного первоисточника и в инсценировке досталась вместе с главной ролью функция резонера — а в целом спектакль дидактического пафоса не предполагает, постановку можно упрекнуть в релятивизме, в нигилизме, но только не в догматизме. Алексей Кравченко просто купается в своих персонажах, будь то клоун в длинноносых туфлях, влиятельный заказчик поэтических текстов или дочка главного героя Настенька, фанатично пожирающая зубную пасту. Владимир Качан в своей характерной отстраненно-спокойной манере играет компаньона Егора, «заказавшего» собственного отчима. Образ режиссера Мамаева — главный из тех, что достались Игнату Акрачкову. Он же трижды на протяжении второго действия спектакля поет арию Гения Холода из оперы Перселла «Король Артур» — музыкальный, и не только, лейтмотив постановки, и неслучайно, что в программке спектакля текст арии воспроизводится в оригинале и в переводе:

What power art thou,
Who from below,
Hast made me rise,
Unwillingly and slow,
From beds of everlasting snow!

See’st thou not how stiff,
And wondrous old,
Far unfit to bear the bitter cold.

I can scarcely move,
Or draw my breath,
I can scarcely move,
Or draw my breath.

Let me, let me,
Let me, let me,
Freeze again…
Let me, let me,
Freeze again to death!

Что за сила вынудила тебя?
Кто ж из глубины заставил
Меня подняться?
Неохотно и медленно…
Из постели вечного снега!

Ты не видишь, что я недостаточно крепок
И удивительно стар так,
Что мне не вынести этот сильный мороз.

Я едва могу передвигаться
Или дышать…
Я едва могу передвигаться
Или дышать…

Позволь мне, позволь мне,
Позволь мне, позволь мне
Замерзнуть вновь…
Позволь мне, позволь мне
Замерзнуть насмерть!

Между тем практически вслед за «Околоноля» Серебренников выпустил со студентами своего курса в Школе-студии МХАТ спектакль «Отморозки»:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1963225.html?nc=3

Пьеса по роману Прилепина была написана за несколько лет до того, как появился роман Дубовицкого-Суркова, премьера «Околоноля» состоялась раньше, чем первый показ «Отморозков» в Берлине и Москве (их официальная премьера планируется на середину мая), и как Прилепин и Сурков — абсолютные антиподы, так «Околоноля» и «Отморозки» — полная друг другу противоположность: молодежный, студенческий спектакль с минималистским сценическим оформлением продолжительностью два часа — и четырехчасовой блокбастер с технически навороченной сценографией и дорогущими билетами. Для Прилепина крайняя степень социального падения индивида — чиновник, для Суркова — интеллигент, поэтому главный объект сатиры последнего — интеллигенция в лице разных ее представителей, неизменно малосимпатичных и продажных: шарлатаны-режиссеры, литераторы-плагиаторы, либеральные журналисты, обслуживающие тех, кого на словах и даже вполне искренне презирают — проститутки, торгующие собственными душами.

Прилепин и Сурков — как два полюса, северный и южный, той сферы, что «продажные интеллигенты» по инерции называют «общественной мыслью». Внизу — власть тьмы, наверху — тьма власти (в спектакле то и дело возникает, практически не исчезая со сцены, свитая из неоновых трубок надпись «власть», как слово «вечность», выложенное из льдинок — с ним то носятся, как с писаной торбой, то адресуют по ее направлению непристойные жесты). Тем не менее Прилепин после показа «Отморозков» не преминул беззлобно, но едко связать эти две работы Серебренникова. И даже если отвлекаться от всяческих политических, литературных и внутритеатральных контекстов — бросается в глаза сходство заглавных мотивов обеих постановок, завязанных на «точке замерзания». Тем более, что в случае с Прилепиным имела места замена оригинального названия на новое. Какими причинами она была продиктована — точно не знаю, но результат — налицо. «Околоноля» и «Отморозки», хотели того их создатели или нет (Серебренников не мог не задумываться об этом хотя бы постфактум) составляют театральный диптих. Это два разных по методу, но единых по цели художественных эксперимента, предполагающих замер температуры того, что опять-таки «продажные интеллигенты» назвали бы «общественным климатом». Климат-то один — но градусники разные, и разные шкалы, отсюда и различия в исчислении результата, как при измерении температуры по Цельсию и Фаренгейту. По Суркову-Дубовицкому выходит — околоноля. По Прилепину — гораздо, гораздо ниже, оттого его герои и оказываются «отморозками». Самое время поговорить об энтропии со ссылкой на Второй закон термодинамики. Впрочем, умом Россию не понять, у ней особенная термодинамика, ледниковые периоды сменяются глобальным потеплением вопреки всяким законам природы и совершенно непредсказуемо, а сомнение в том, что климат здешних территорий пригоден для жизни разумных существ, высказывал еще Чаадаев. Что труднее и что предпочтительнее — вечная мерзлота или очередная оттепель, грозящая всемирным потопом — кто ж знает?

Хорошо тому, кто знает. Серебренников, во всяком случае, как режиссер сохраняет за собой позицию объективного исследователя. В его лаборатории средний результат по больнице кажется на сегодняшний день более-менее терпимым: ни горячо ни холодно. Могу понять тех, кому невтерпеж дальнейшее прозябание и хочется, чтобы этот айсберг растаял, а то и заполыхал на горе всем буржуям. Но альтернатива замерзнуть либо сгореть — очень уж безрадостная. По мне, пока на дворе околоноля — еще туда-сюда, а как попрут отморозки — жарко станет так, что припечет всех.

Читать оригинальную запись