лимонные дольки: «Отморозки» З.Прилепина, Школа-студия МХАТ, реж. Кирилл Серебренников

Перед московской премьерой успели сыграть спектакль в Берлине, впрочем, это еще не официальная премьера — премьера в мае на Винзаводе. После спектакля говорили, что за прошедшие годы (роману шесть лет, инсценировке — около четырех) текст стал актуальнее, приблизился к действительности и вообще упирали на идеологическую, политическую составляющую проекта, которой он, по счастью, не исчерпывается.

Прилепин, конечно, товарищ партийный, и присутствие на мероприятии Эдуарда Лимонова — тоже факт заметный. Но не знаю, насколько всерьез сам Прилепин относится к перспективе уличной революции, которую пророчит, а главное, насколько она ему самому нужна — человеку, на сторонний взгляд вполне довольному собой и своей жизнью. Важно, однако, что, как рассказал Прилепин, в Берлине спектакль принимали по-разному представители западной прогрессивной общественности и зрители из числа советских эмигрантов — последние были страшно возмущены, но этого следовало ожидать, я такую публику знаю, ее можно встретить на спектаклях «Современника» и других подобных театральных обломков империи, они приезжают на каникулы припасть к источнику русской духовности и напитаться вперед на год жизни в бездуховном обществе потребления, потому всегда страшно недовольны любым нарушением привычного им эстетического канона, возмущены надругательством режиссеров с литовскими фамилиями над русскими литературными святынями, а уж тем более — матершиной или обнаженкой в храме искусства. В этом смысле я Прилепина хорошо понимаю. Но его политическая позиция, или, я бы позволил себе сказать, поза, меня как-то совсем не привлекает — вот уж с кем у меня совсем ничего общего нет, даже с Гозманом и Гербер, как ни страшно, есть некоторые пересечения в идеологической плоскости, а с «лимоновцами» — никаких, только чисто художественные.

Зато западных леваков такие вещи волнуют не на шутку. Их собственный революционный задор окончательно выдохся лет двадцать назад, когда главные европейские философы-бунтари один за другим перемерли от СПИДа, для бунтарства осталось только две более-менее устойчивые платформы — антиглобализм и защита природы, но второе — слишком мелко, первое — чересчур абстрактно. То ли дело российские нацболы — они «сражаются» не с абстракциями, а с конкретным «режимом», персонифицированым в конкретных политических фигурах, и получают за это по голове конкретными дубинками. В спектакле, правда, обходится без упоминания имен — достаточно обозначений «премьер», «президент», или, для партийного лидера героев, «вождь» (мне это напомнило лукашенковскую Беларусь, только там даже в бытовом разговоре стараются лишний раз не произносить фамилии), но все-таки слишком понятно, о ком каждый раз идет речь. И акции «несогласных» разгоняются самыми уродскими методами, и сроки они получают тюремные — в общем, для правозащитников раздолье, для скучающей сытой аудитории — адреналин, для художников слова — непаханная целина.

И со словом у Прилепина все в порядке. Вот насчет идеи не уверен — я всегда считал — и называл — НБП «клубом экстремального отдыха для менеджеров среднего звена». С трудом, некоторое время будучи погруженным (в силу учебных, а позднее научных интересов) в историю и литературу времен революции и гражданской войны, представляю себе, как это «большевизм» соединяется с «конституцией», поэтому лимоновцев и Хельсинскую группу, красного коня и трепетную лань Людмилу Алексееву в одной упряжке не могу вообразить, даже если их и впрямь, повязав на пару, начнут подхлестывать омоновскими дубинками. А кроме того, лозунги «рабочим — винтовки, буржуям — веревки» мне кажутся сомнительными не только с конституционной, но и с чисто практической точки зрения, тем более, что главная претензия Прилепина и его единомышленников к сегодняшней власти и строю, в том, что не обеспечивает достойного (в материальном прежде всего) смысле существования т.н. «народу», то есть налицо, как сказал бы мой высокочтимый нацболами земляк, «критика Канта справа», а любить Россию сильнее, чем Путин — дело и вовсе многотрудное, неблагодарное дело. Лимоновцы все-таки пытаются, и в частности, в «Отморозках» есть сюжетная линия, связанная с планированием акции в Латвии по защите русских оккупантов и военных преступников от преследования по европейскому законодательству — защите, разумеется, через громкие и по сути террористические акции, благо в Латвии за это по голове дубинками не дают и челюсти в застенках не ломают.

Все это в спектакле Серебренникова, безусловно, присутствует, и во многом определяет его эстетику, но не исчерпывает сущность проекта. И не только потому, что Серебренников каким-то образом умудряется литературе ангажированной и политизированной придать диалектичность почти достоевскую и ею до некоторой степени приглушить вульгарный (не думаю, что небезопасный в практическом смысле — но мало ли, чем черт не шутит) «буревестнический» пафос на уровне сказки про Чипполино — Прилепин позволил себе слегка, отчасти в шутку, попенять режиссеру на то, что у всех персонажей «своя правда». Для Серебренникова театр — не трибуна и не витрина, но и не «храм», даже не мастерская. Точнее всего — лаборатория. Речь в «Отморозках» идет о России, но почти с тем же успехом можно было бы говорить об Атлантиде или Эльдорадо — результат эксперимента, в общем, предопределен, однако процесс обещает немало чудных открытий.

«Отморозки» — постановка, осуществленная в рамках учебного процесса, это спектакль студенческий, и, следовательно, «молодежный» по определению, можно сказать — опыт освоения прозы Прилепина системой Станиславского. Кроме шуток — режиссер и артисты ходили «в народ», то есть «в интеллигенцию», присутствовали на митингах, наблюдали за участниками и за теми, кто их избивает, в общем, шли путем, проложенным отцами-основателями Художественного театра, и на сто процентов логично, что именно в Школе-студии МХАТ этот эксперимент с успехом осуществился, что не отменяет его сугубо лабораторного характера. Молодежный спектакль — это обязательная динамика, энергия, бешеный ритм, и «Отморозки» этим нормам соответствуют. Студенческая, даже не дипломная (3-й курс) работа заведомо предполагает минимализм оформления, но в «Отморозках» немногочисленные детали внешнего антуража, вплоть до лимонов, которые товарищи по партии носят друг другу в больницу, оказываются точными и знаковыми.

Очень удачно придумано решение с основным элементом сценографии — заградительными решетками, когда, с одной стороны, практически все действие представляется некой несанкционированной общественной акцией, с другой, есть возможность легко и быстро трансформировать конструкцию, обозначая различные места и смену обстановки. Между прочим, такие решетки используются отнюдь не только для «подавления политической воли масс» — они стоят повсюду, направляя потоки пассажиров метро или просто пешеходов, как будто все обитатели этой страны загнаны в предписанные инструкцией стойла и вынуждены двигаться в строго заданном извне направлении. Еще одна находка — использование «мегафонов», и не только по прямому назначению — спектакль начинается с того, что в «матюгальники», как нередко их называют, громким шепотом, по нарастающей, повторяется слово «революция». Но далее, в больнице, где оказывается главный герой после очередного ментовского зверства, его соседи по койкам в палате из-под одеяла также бурчат в мегафоны, и совсем другие слова.

Серебренников сталкивает в конфликте не «кровавый режим» и «героических борцов», его, кажется, больше волнует, и, допускаю, что волнует всерьез, торжество монолога над диалогом, когда каждый слышит только себя или вообще никого не слышит, и не слушает никого другого. Может быть, поэтому персонаж по фамилии Мерцалов (из числа тех «соглашателей», которых еще в «Мистерии-буфф» Маяковского колошматили с обеих сторон), Прилепину безоговорочно отвратительный, у Серебренникова и решен более сложно, и подан объемно, не в пример большинству других, и судьба его в спектакле не столь однозначна, как в литературном первоисточнике. Неоднозначен и главный герой, Гриша Жилин — не только в своей, так сказать, политической деятельности или в своих идейных убеждениях, но и в отношениях с девушкой, с матерью, которая загибается на сверхурочной работе, с умершим отцом.

Линия, связанная со смертью и похоронами отца, в спектакле, должно быть, тоже неслучайно, оказывается чуть ли не доминирующей если не на сюжетном, то на символическом уровне. Один из самых значительных и сильных моментов постановки — эпизод, где отцовский гроб везут в его родную деревню, по полному бездорожью, водитель автобуса отказывается ехать, тогда гроб приходится тащить волоком, рискуя замерзнуть в лесу… Тот же гроб возникает и в финале, когда после массовых убийств партийных активистов персонажи захватывают склад оружия, готовясь к последней обороне в ожидании штурма: последнее, что видит герой — свет, исходящий из гроба, и это вместо привычного, долгожданного «света в конце тоннеля».

Читать оригинальную запись

Читайте также: