В присутствии смерти

Театр Наций | Спектакль: Калигула

«КАЛИГУЛА» А. Камю
режиссёр Эймунтас Някрошюс, Государственный театр наций

Одна из долгожданных премьер нынешнего сезона, возможно, самая долгожданная оправдала ожидания: вторая постановка Некрошюса в российском Театре Наций встала в один ряд с его шекспировской трилогией, инсценировкой «Идиота» и это уже понаслышке с «Вишнёвым садом».
Маленькая пьеса экзистенциалиста Камю разрослась у Някрошюса в четырёхчасовой спектакль. О том, как умный, добрый, тонко чувствующий молодой человек, потеряв возлюбленную и отчаявшись в попытках уяснить смысл этой потери, становится тираном.

Калигула - театр Наций

В глубине сцены по центру – портал триумфальной арки. Отличная находка, когда речь идёт об императоре и тиране: она одновременно обставляет парадные выходы Калигулы и помогает обыграть его обходные манёвры. Вход через арку – признак соотнесённости ситуации с императорским титулом и дворцовым этикетом. Между тем, дворец этот довольно странный. С левого боку к арке привешен умывальник, со стороны фасада приставлен трон – кресло с высокой спинкой; точь-в-точь такие же у патрициев. Слева в шаге от арки – собачья будка, в натуральную величину, так что арка лишь немногим её больше. Городские стены, трон цезаря, собачья конура, чемоданы и папки для доклада – всё сделано из серого шифера. Тяжёлого, грубого, шершавого, ломкого материала, надёжно защищающего от солнца и дождя. Но во дворце Калигулы даже шифер временами обжигает: то пальчики Цезонии, то босые ноги Друзиллы. По периметру — дворца, Рима, империи? — натянута тетива: нервы напряжены до предела.

Спектакль начинается с того, что как за листами шифера прячутся римские патриции, они же подразумеваемые цепные псы – других собак здесь не видно. На фоне их тусклых льняных одежд фрачная шинель морковного цвета – мундир императора – как сгусток страсти. «Калигула» Некрошюса вобрал в себя опыт тоталитарных режимов 20 века. Калигула Миронова — это диктатор-аскет: вместо роскошных туалетов — серая шинель генералиссимуса монашеское одеяние. Интеллектуал, искушённый в ницшеанской философии. Ценитель красоты и покровитель искусств: он окружил себя философами и поэтами и правит под аккомпанемент классической музыки (Вагнера, что характерно; мотивы из «Гибели богов», «Тристана» и «Лоэнгрина»).

Этот Калигула на голову выше своего окружения, циничных и трусливых балаболов. Для императора он, как говорят, даже слишком «щепетилен», но оно и удобнее. Но смерть сестры и возлюбленной — Друзиллы заставила Калигулу ощутить границы своих возможностей. Он ищет противоядия смерти, свободы от неё и приходит к необходимости отказаться от привязанностей, «расчеловечиться» (как напишет Марина Давыдова). Отчаявшись понять богов, Калигула свергает их с пьедестала. Отрекшись от любви, невыносимой в присутствии смерти и к тому же отнимающей свободу, Калигула встаёт на путь неумолимой, железной логики. Заступает на место богов, не признавая над собой отныне никакого суда, кроме голоса своей совести (а она у диктаторов на редкость сговорчивая), или скорее — разума. По Камю, трагедия Калигулы – это трагедия отсутствия смысла и попыток компенсировать этот пробел силами человеческого рассудка. По Некрошюсу, трагедия человека, отрекающегося от своей человечности.

Калигула принимает логику этого мира, чтобы дойдя до логического конца, до абсурда, доказать себе, что в мире нет ничего, к чему стоило бы привязываться. И для этого ему приходится оставить самоё себя, заглушить свои чувства, забыть тех, кого он любил и – надеть маску смерти, разыграть спектакль. Калигула принимает сторону смерти, как навязанные ему правила игры. Загипнотизированный смертью, он снова и снова ищет встречи с ней. Он схватывает на лету самоубийственные подсказки подчинённых, снимает с их языка самые чудовищные из своих замыслов. И чем больше жестокости и боли, тем лучше они подходят для его эксперимента. Издеваясь и мучая до смерти, этот Калигула не наслаждается мучениями, а пытается заглушить в себе чувства, очерстветь, окаменеть, стать недосягаемым для боли.

Истязая и мучая своих жертв, Калигула тренируется в равнодушии. Доказывает себе самому, что он сверхчеловек, которому под силу этот кровавый эксперимент. Он готов пройти свой путь до конца, но конца нет. По Некрошюсу, ад оказывается бездонным, а свобода – недоступной. Тирания Калигулы вызывает бунт, в результате которого он гибнет, так и не добившись абсолютной свободы.

Наряду со свежими театральными впечатлениями (прежде всего, от актёрских работ – кастинг на «отлично») «Калигула» Някрошюса дарит радость узнавания: самоцитирование режиссёра соседствует здесь с новыми метафорами. В богохульной сцене, где Калигула предстаёт в образе Венеры, морскую пену («останься пеной, Афродита…») с успехом заменяет мыльная: Венера парит ноги в тазике. Стараясь заглушить в себе голос чувства, порвать узы любви и дружбы, Калигула глотает осколки привязанностей и воспоминаний — колющие, режущие, причиняющие боль. Ноги сановников — полоски белой бумаги, вдетой в чёрные носочки: каждая пара передаёт состояние и характер её владельца. Калигула поджаривает ребёнка Лепидия на медленном огне (свечи!) — отец подходит и подставляет плечо, облегчая цезарю его экзэрсисы в жестокости. В глазах — слёзы, а на словах — «наоборот»: жарь, цезарь, жарь. Любовные сцены (с участием Цезонии) поставлены как борьба, а убийство (той же Цезонии) наоборот – как любовная сцена.

В отличие от Камю, Некрошюс дарит Калигуле луну: преданный ему Геликон взбирается на небо по пожарной лестнице и добывает таки луну своему любимому Каю. Несёт её в руках — молоденькую девушку: всё ту же дежурную нечисть, подбивающую героев некрошюсовских спектаклей на гибельные шаги. Она же Друзилла, из-за которой — всё. Она же теперь и луна. Но — не в луне, как видно, дело: Калигула не поворачивает головы в её сторону. Луна была интересна ему, пока она была на небе. Теперь, когда невозможного не осталось, смерть — единственное, чего ему остаётся желать. …Как зловеще сверкают ножи (осколки зеркал в форме секиры) заговорщиков в глубине арки! Калигула с разбегу врезается в их толпу. Поглотив жертву, они выдвигаются вперёд, и при изменившемся свете «погасшие» ножи смотрятся как чёрные повязки на лицах.

Актёры, актёры творят что-то невероятное: меня буквально всасывало втягивало на сцену каким-то невидимым пылесосом. В них тонешь, ловишь каждое слово, каждую подробность их игры. В главных ролях – Евгений Миронов (Калигула), Мария Миронова (Цезония), Алексей Девотченко (Керея, но как две капли воды – титулярный советник из «Записок сумасшедшего» Гинкаса), Игорь Гордин (Геликон), Евгений Ткачук (Сципион). Верховодит тут, конечно, Миронов: Калигулой (см. верхнее фото — и это тоже Миронов!?) у Некрошюса становится человек с глазами князя Мышкина. А его главным партнёром в затеваемом спектакле выступает любящая женщина, Цезония. Если Калигула почти не меняется за время действия, то Цезония старится на наших глазах, словно берёт на себя всю тяжесть его прегрешений; старится в борьбе за душу любимого человека. Сложный рисунок роли, гротескный и вместе с тем психологически убедительный – играется с филигранной точностью. Пропустить через себя такое – и не свихнуться… Но самым неожиданным для меня стал Геликон Игоря Гордина: вместо солдафона – кроткий ребёнок, с добрыми глазами и блуждающей улыбкой в лице, преданный своему хозяину всем сердцем. На словах «я слишком для этого умён» я на секунду пришла в себя: не клеются они к этому блаженному. Из всех собак цезаря Геликон — ближайший к хозяину. Сенектий (Юрий Нифонтов) — старый пёс, доживающий свой век. Сципион – щенок, с заливистым лаем бросающийся в драку. Лепидий (Дмитрий Журавлёв) — опытный, осмотрительный пёс, смахивающий на вожака стаи. Но вообще, осмотрительность здесь напрасный труд. Спектакль Някрошюса как бы говорит о том, что все попытки переждать тиранию, отсидевшись в укромном месте, — утопия. Этот Калигула оставляет в живых не друзей, а врагов — Керею и других заговорщиков, тех, кто может остановить его падение. Кажется, на их помощь он и надеется.

Калигула - театр Наций

Фото Евгения Люлюкина. Есть ещё и ещё.

Читать оригинальную запись

Читайте также: