«Пять вечеров» А.Володина в Мастерской П.Фоменко, реж. Виктор Рыжаков

Учитывая, насколько, мягко говоря, скептически я отношусь к драматургии Володина, в особенности, отдавая должное ее значению для своего времени, к вопросу о ее сегодняшней сценической актуальности, «Пять вечеров» Рыжакова для меня — не просто очень хороший, не просто выдающийся спектакль, тем более, что официально это еще не спектакль, премьера чуть ли не через месяц. Все версии «Пяти вечеров» последних лет, от скромной антрепризной постановки Ольги Анохиной до блокбастера Александра Огарева в «Современнике», выдержаны в духе сентиментально-ностальгическом, эта пьеса для режиссеров — «старомодная комедия» про то, как после долгих лет разлуки наконец-то встретились два одиночества, и пусть не сразу, а помыкавшись, побившись кремнями и после долгих упражнений с кусками дерева и хворостом развели-таки у дороги костер. Рыжаков к персонажам Володина относится, безусловно, с симпатией, но в его симпатии нет места сентиментальности, мелодраматизму, умилению нелепостью, а где-то и ущербностью этих людей. Через кондовый совково-интеллигентский текст у него прорастает пост-вырыпаевская «новая драма», через психологию и быт — фантасмагория и абсурд, как пробивается через аккорды рахманиновской прелюдии частушечный мотивчик песни «Валенки», что одновременно ставит спектакль в контекст определенной традиции, с одной стороны, напоминая даже тем, кто, как я, только понаслышке знает о классических «Пяти вечерах» Товстоногова, где музыкальным лейтмотивам служила песенка «Миленький ты мой», с другой, вызывая ассоциации с экранизацией вампиловского «Старшего сына» Виталия Мельникова, где звучала та же, только оркестрованная, прелюдия Рахманинова. Музыкальным оформлением постановки занимался Олег Синкин, представляющий театр Елены Камбуровой. В роли Ильина — Игорь Гордин из МТЮЗа, участвующий также в проектах Театра Наций и не только, Зою играет Евгения Дмитриева из Малого, Катю — студентка Школы-студии МХАТ Яна Гладких. Сценографией и костюмами Рыжаков занимался сам: конструктивистско-минималистская декорация, состоящая из вращающегося деревянного подиума и на ней — тоже мобильная вертикальная панель с проемом и съемными дверными створками, затянутая экраном для видеопроекций с «лицевой» стороны, а с изнаночной представляющая собой систему стелажей, выполняющих также функцию опор для артистов, поскольку в спектакле много моментов, связанных не просто с пластической, но с акробатической эксцентрикой. В момент, когда Ильин буквально вламывается в квартиру к Тамаре, разрывая открывшейся дверью натянутый на стенке-панели бумажный экран, я от неожиданности открыл рот, и дальше полтора часа его не закрывал, не переставая удивляться происходящему каждую следующую минуту.

В пространстве Мастерской Фоменко, театра-школы, где работают хотя и разные режиссеры, но все так или иначе представляющие общую, скажем так, эстетическую идеологию, появление (лишь бы не сглазить) подобного опуса — диковинное дело, вот на сцене театра «Практика» такая вещь выглядела бы более предсказуемо, но событием «Пять вечеров» Рыжакова станут в любом случае. Они и начинаются неожиданно — не со сцены Ильина и Зои, но с появления Тамары: дальнейшее действие вырастает из маленького хореографического шедевра Олега Глушкова. Пластика в спектакле вообще играет совершенно особую роль, порой актеры словно преодолевают силу гравитации, через движения, жесты, повороты головы персонажи ведут как будто отдельный от текста диалог, говоря одно, показывая другое, думая при этом, очевидно, нечто совсем иное — и что поразительно, такая сложность мизансценической партитуры выдержана на протяжении полутора с небольшим часов и нигде не дает слабину. Ритм действия — сегодняшний, современный, реплики произносятся сбивчивой скороговоркой, которая порой обрывается в невероятные паузы, но вместе с тем каждое слово звучит осмысленно и не пропадает зря, и не только слово — тут фонетический уровень не менее значим, чем лексико-синтаксический, важна не просто интонация, важен тон, тембр, сам способ «звукоизвлечения», важно, как Тамара-Полина Агуреева переходит с тихого визга на громкий хриплый шепот, как Ильин-Игорь Гордин произносит твердый [щ] вместо нормативного мягкого. Но и визуальная сторона не менее эффектна, чем звуковая — в ней ультрамодная видеопроекция и компьютерная анимация, очень аккуратно и остроумно и уместно применяемая (чего стоит только «мерцающий» нарисованный радиоприемник) соединяется с подчеркнуто наивными, рукотворными «технологиями», которые (так, отчасти напоминая работу Рыжакова со студентами Школы-студии МХАТ «Горе от ума», где в оформлении тоже использовался нарочитый «хенд-мейд», в ладони Тимофеева-Алексея Колубкова с колосников падают вырезанные из бумаги крупные неказистые «снежинки»). За сценографическими, хореографическими и прочими находками, однако, вовсе не теряются исполнители, помимо перечисленных, надо назвать Артема Цуканова. Именно его герой, Славик, говорит в пьесе: «Жизнь — зловещая штука, одного поломала, другого согнула». «Пять вечеров» Рыжакова — спектакль про поломанных и согнутых, и не только поживших, но и молодых (опять-таки принципиально, что Тамару и Ильина играют актеры, которым в товстоноговские времена по возрасту достались бы скорее уж Катя и Слава), пытающихся как-то распрямиться, но в финале режиссер не ставит ни точки, ни даже многоточия, размыкая последний диалог главных героев, который они ведут, сидя на стульях спиной и вполоборота к залу, в бесконечное круговращение слов, чувств и судеб.

Что станут делать Рыжаков и актеры месяц до премьеры — не представляю, не понимаю, как уже готовую, безупречно сделанную работу (пара технических огрехов не в счет, это случайности, которые могут возникнуть в любой момент независимо от степени готовности спектакля как художественного целого) можно улучшить, лучше, кажется, и быть не может.

Читать оригинальную запись

Читайте также: