Жизнь под микроскопом

«РАССКАЗЫ ШУКШИНА»
режиссёр Алвис Херманис
на сцене Театра Наций

Первой постановкой Херманиса, какую я увидела, была «Соня». И это правильное начало: хороший спектакль и программный. На просмотре «Вечеринки на кладбище», поставленной как посиделки музыкантов из ритуального оркестра, я проводила параллели и делала обобщения. К «Поздним соседям» я уже знала манеру Херманиса наизусть, что, впрочем, ничему не мешало. На «Рассказах Шукшина» я за три часа не вспомнила имени режиссёра ни разу. Даже вопросом, кто режиссёр, ни разу не задалась – недосуг мне было!!! :)

«РАССКАЗЫ ШУКШИНА» на сцене Театра Наций

Василий Макарыч Шукшин, как известно, был родом из деревни и писал о деревенских. Писал смешно, вкусно, колоритно. Кажется, режиссёру тут и делать нечего: знай, уступай дорогу автору, а то ещё и затопчут тебя шукшинские мужички. Но кое-что Алвис Херманис всё-таки придумал.

Действие всех его рассказов разворачивается на фоне огромных цветных постеров с фотографиями поля подсолнухов, многоэтажных домов, реальных людей – сросткинских стариков и старух, молодцов и молодух. Вроде бы, «кусок реальности», как было в «Соне» и в «Поздних соседях»; документальные фотографии, как в «Вечеринке…» Но когда этот «кусок» увеличен в несколько раз, смотрится это совершенно нереально. Трёхметровые подсолнухи, деревенские портреты в формате рекламных щитов; только безликие московские многоэтажки вышли в натуральную величину. В таких декорациях какой может быть натурализм? Только гротескный. Помимо постеров на игру обрекает и общий мизансценический принцип: под постерами проходит длиннющая, во всю ширину сцены, лавка, на которой, как на жёрдочке, рядком располагаются герои всех рассказов – по очереди. Они и сидят, и ходят, и танцуют преимущественно на этой лавке, как гимнасты на бревне. И эта прямая линия, на которой они все, такие разные, обитают, как-то уравнивает их, что ли: все они живут одной жизнью. Парадокс, однако, в том, что к концу спектакля именно благодаря гротескной игре шукшинские односельчане с портретов вырастают в своей реальности, а рассказанные о них истории воспринимаются как малая толика их большой и длинной жизни. В результате этих режиссёрских манипуляций шукшинское слово звучит как песня, в которой все голоса сливаются воедино, ложатся на одну мелодию.

Мужички в нелепых пиджаках из сельпо, которые отказываются садиться по фигуре, в цветастых рубахах дикой расцветки – будто дешёвыми обоями их, бедных, обклеили. С волосами, прилизанными бриолином или наоборот – запущенными на произвол судьбы. С романтикой в сердце, оживающей вдруг при виде белоснежных женских сапожек за 65 рэ или микроскопа вдвое дороже. Бабы и девки в пафосно-цветастых платьях, старухи в платках. И среди этих мужичков – Евгений Миронов, а среди баб – Чулпан Хаматова, и почему-то я этому дивилась. Затрудняюсь сказать, чему именно, но что-то вроде: такие маститые актёры – и с таким задором, с таким куражом они играют, так отчаянно бросаются из одной роли в другую – как будто их на диете держали, а сегодня наконец дали поиграть вдоволь. В одном из рассказов Чулпан Хаматова играет… корову, потом воду, и такой это спектакль, что здесь это можно.

Первое действие приучает тебя к мысли, что ты попал на смешной спектакль, после антракта ждёшь продолжения, а тут вдруг начинают поддавать щемящие нотки. А заканчивается действие и вовсе плачем. Трагически, в общем, заканчивается. И оказывается, что юмор не только не помеха трагедии, но, может быть, её кратчайшая дорога к нашим сердцам.

Читать оригинальную запись

Читайте также: