мороженое из сирени: «ТурандоТ» в Театре им. А.Пушкина, реж. Константин Богомолов

Несколько человек перед спектаклем и после него удивленно спросили меня, чего это я второй раз пришел — действительно, все последние постановки Кости я смотрел еще на прогонах, в первых рядах, благо он, едва ли не единственный из режиссеров, ничего против не имеет. Но на вечерние прогоны «Турандот» из-за огромного количества театральных премьер и других событий я никак не попадал, дневных вроде не было, и даже ни на один из трех официальных премьерных показов поначалу не собирался. Однако по слухам выходило, что спектаклю долгая жизнь не гарантирована, и если затягивать чересчур, есть риск его вовсе не увидеть — у нас не всякая постановка и до премьеры-то доживает, а уж после — и подавно никаких гарантий. Об открытом предпремьерном прогоне рассказывали какие-то ужасы — будто поначалу сесть было совершенно невозможно, а потом со спектакля уходили толпами, да еще с руганью, бабки-халявщицы плевались и проклинали режиссера… Не знаю, на второй премьерный день, видимо, публика собралась поприличнее — зал покидали, правда, тоже большими группами, и не всегда незаметно для окружающих, но в целом спектакль прошел нормально, учитывая, как много в нем эпизодов «тихих», построенных на нюансах интонаций и долгих паузах — просто чудо как успешно. Только я, признаться, теперь, исходя уже из собственных наблюдений, в его дальнейшей счастливой судьбе еще больше сомневаюсь. По правде говоря, рассуждаю эгоистически: я-то посмотрел… Но мне кажется, Косте тоже переживать не о чем, в конце концов, как граждане заслуживают своего правительства, так и зрители — своего театра, и если им нужно что-то другое — это их проблема, а не Богомолова, который сделал интереснейшую вещь, достаточно неожиданную и вместе с тем продолжающую движение в избранном направлении, в частности, развивающую тему «Wonderland’а»:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1719955.html

Но «Турандот» — не просто шаг веред, это прыжок вверх, со всеми сопутствующими побочными эффектами и, возможно, не слишком «мягким» приземлением. Как и предыдущая постановка Богомолова, новая — это сказка, точнее, как определяет сам режиссер, «сказка на ночь». Помнится, домовенок Кузя на вопрос «это что, сказка такая?» нервно отвечал: «это жизня такая». В «Wonderland’е» Богомолов соединял бытовую сатиру и абсурдистскую фантасмагорию, компилируя фрагменты «Заповедника» Довлатова с «Алисой» Кэролла. В «Турандот» он использует сказку Гоцци даже не как сюжетный каркас, но как почти пустую, полую композиционню конструкцию, которую наполняет образами-характерами и сюжетными мотивами «Идиота» Достоевского. И кое-что еще для вкуса — например, Барах-Андрей Заводюк читает стихи Игоря Северянина «Мороженое из сирени»:

Мороженое из сирени! Мороженое из сирени!
Полпорции десять копеек, четыре копейки буше.
Сударышни, судари, надо ль? не дорого можно без прений…
Поешь деликатного, площадь: придется товар по душе!

Я сливочного не имею, фисташковое все распродал…
Ах, граждане, да неужели вы требуете крем-брюле?
Пора популярить изыски, утончиться вкусам народа,
На улицу специи кухонь, огимнив эксцесс в вирелэ!

Пришедший с курса Олега Кудряшова в Театр им. А.Пушкина Андрей Сиротин в дипломном «Царе Эдипе» играл Креонта, но и сам Софокл не выдумал бы такой запутанной схемы инцеста, в которую Богомолов вписал Принца Калафа, он же Князь Мышкин. Князь-Принц (что, в сущности, одно и то же), он же «рыцарь бедный», прибывший из Швейцарии,оказывается соперником собственного отца и пытается жениться на матери — между прочим, таким образом странное, чуть ли не безумное и оправданное лишь сказочно-театральной условностью поведение Турандот и ее отца оказывается внятно мотивированным. История развивается, правда, не по Софоклу и не по Гоцци, и опять-таки по Достоевскому, но суть не в этом. Условный Китай итальянской комедии дель арте для Богомолова, казалось бы, должен стать идеальной моделью восточной деспотии. Отчасти так и происходит, хотя над красно-черной, напоминающей изнанку трибуны мавзолея, конструкцией нависает неоновая надпись «China» и три звездочки, что указывает скорее на второсортный постоялый двор; впрочем, деспотия — она и в Африке деспотия, а в Азии — уж само собой, главное — головы заезжим принцам, пытающимся один за другим переломить ситуацию в свою пользу, рубят как в первоисточнике (у Гоцци, то есть), и отсеченные черепушки используют самым разнообразным способом — как посуду или как насадку для метелки. С самого начала на авансцене перед закрытым занавесом, а занавесов тоже два, красный и черный, стоит гроб, который и в финале тоже пригодится, а первое, что делают персонажи, появившись перед публикой — пьют водку и закусывают бутербродами с колбасой за помин души, так сказать. Маски дель арте превратились в трех одетых в одинаковые школьные костюмчики и юбочки девушек, читающих садистские стишки, распевающих пародийные песенки страшилки и прочие образчики позднесоветского детского фольклора на тему глобальной ядерной войны, в которой Россия всех разбомбила.

Универсальная постапокалиптическая антиутопия, к которой Богомолов пришел еще в «Wonderland’е», в «Турандот» звучит как будто бы более резко, с постоянно возникающим лейтмотивом «бежать, бежать отсюда» (достигающий кульминации в рассказе про Наполеона в Москве), но, как ни странно, не кажется доминирующей. «Турандот», похоже — самый «личный» на сегодняшний момент для Богомолова спектакль, вероятно, так вышло не в последнюю очередь благодаря Сиротину, ставшему для режиссера если не вполном смысле сценическим альтер эго, то как минимум персонажем, отчасти с ним ассоциированным. Оттого же в «Турандот» так мало «чистой театральности», которой Богомолов всегда подкупал, ну и отталкивал тоже, не без этого — почти нет внешних эффектов, громкой музыки (минималистский саундтрек Фаустаса Латенаса), ярких шоу-эпизодов, за редким исключением: танец Адельмы (Анастасия Панина) под французскую песенку; метания Принца по залу с мечом, и финал, где старый демагог Альтоум (сильная и точная, хотя и не поперек сложившегося «злодейского» амплуа, работа Виктора Вержбицкого) распевает «Мy way» — что касается последнего, мне этот момент показался избыточным и фальшивым, я бы его убрал. Опорными же эпизодами становятся заимствованрные из «Идиота» неспешные диалоги либо восходящие опять же к Достоевскому символические мизансцены вроде обмена крестами, который у Богомолова оказывается процессом односторонним: Император снимает с Принца крест и вешает себе на шею. По внешним признакам все это приметы постмодернистской эстетики, но приемы деконструкции для Богомолова — не самоцель, а средство, игровое начало не самодостаточно, его принцип мышления — скорее «неомодернистский», в сборно-разборную драматургическую конструкцию он не забывает заложить социальный и философский заряд, подслащенный декадентской сладостью небытия. Ну не взорвалось на этот раз — бывает, а может, потом как рванет — и всех порвет.

Читать оригинальную запись