Дьяволов водевиль

«ВЛАДИМИР 3-ей СТЕПЕНИ / ИГРОКИ», В.Белякович, ТЕАТР НА ЮГО ЗАПАДЕ, Москва, 1982/1981г. (8)

Бывают просто «преступления», а бывают «преступления, совершенные с особым цинизмом». Так вот «Игроки» написаны Гоголем «с особым цинизмом», едва ли не с дьявольским цинизмом. Разумеется, позиция автора тут недвусмысленная, нравственная, даже максималистическая и именно из-за максимализма он видит вокруг себя вот этот «дьяволов водевиль». Пишет, казалось бы, легкую комедию (авантюрную, поверхностную) однако как раз из-за этой легкости автора заносит, и возникают шутки, от которых, если задуматься вовсе не до смеха.

Вот, например, трогательный рассказ Швохнева о «чуде из Тетюшей»:

«Швохнев, хочешь видеть чудо? Мальчик одиннадцати лет, сын Ивана Михаловича Кубышева, передергивает с таким искусством, как ни один из игроков! Поезжай в Тетюшевский уезд и посмотри!»

Я, признаюсь, тот же час отправился в Тетюшевский уезд. Спрашиваю деревню Ивана Михаловича Кубышева и приезжаю прямо к нему. Приказываю о себе доложить. Выходит человек почтенных лет. Я рекомендуюсь, говорю: «Извините, я слышал, что бог наградил вас необыкновенным сыном». «Да, признаюсь», (и мне понравилось то, что без всяких, понимаете, этих претензий и отговорок), «да», говорит, «точно, хотя отцу и неприлично хвалить собственного сына, но это действительно в некотором роде чудо. Миша!» говорит, «поди-ка сюда, покажи гостю искусство!»

Перевернутый мир — бог дарует «чудо», награждает искусством передергивать. При этом почтенный и «высоконравственный» отец понимает, что неприлично хвалить собственного сына.

Вот и ключ к постановке — сыграть легко водевильно, при этом ни на минуту не забывая, что мир перевернут. Ну а в самом финале наглядно этот водевиль «перевернуть».

В перевернутом мире хозяином (Хозяином с Большой буквы, «Хозяином Водевиля») является слуга, самый незначительный из персонажей «Игроков» и единственный не игрок, трактирный слуга Алексей. Владимир Коппалов в этой почти бессловесной роли производит очень сильное впечатление. Ни грамма «мягкости», «комичности», что бывает у этого актера в других ролях, наоборот, рисунок суровый, жесткий, даже инфернальный — зверский оскал того самого дьявольского цинизма. Алексей появляется в самых разных темных углах сцены, словно из стен выходит и ухмыляется и руками странные движения делает, как кукловод за невидимые ниточки дергает, манипулирует персонажами, которые в финальном дивертисменте застывают, как куклы.

А в первой части спектакля, перед «Игроками», исполняются четыре драматических отрывка «Владимир 3-ей степени», видимо для того, чтобы сильнее подчеркнуть легкий водевильный полюс.
Здесь не делают попыток объединить, сшить отрывки и сделать из них пьесу (то, что блистательно удалось Женовачу в Мастерской Фоменко в ГИТИСе). Весь спектакль идет под комментарий лекторши из репродуктора. Заунывным голосом с «ахмадулинскими» придыханиями она зачитывает гоголеведческие академические благоглупости (кстати, упоминает Дюканжа, мимо которого не прошел и Женовач). Ее комментарии предваряют и разрывают четыре отрывка (а «Игроки» таким образом становятся пятым отрывком). Актеры активно комикуют, танцуют под электронную музыку, пока еще ничто не предвещает наличие противоположного полюса. А ведь в тексте некоторое предвестие было. В первом же отрывке есть пример того самого «особого цинизма», — разговор начальника с писцом:

Барсуков. Так-так, так, так, я не спорю с вами. Министр не войдет в это, не вспомнит об этом. Ну а как ему вдруг вздумается: «дай-ка, братец, посмотрю, велико ли место остается для полей?»…
Писец. Если так, я перепишу…
Барсуков. То-то… Если так… Я с вами говорю и объясняюсь потому, что вы воспитывались в университете, с другим бы я не стал тратить слов….

Про университет автор так смачно ввернул, хоть и между делом. Однако, играющий писца Гришечкин особого цинизма ситуации не замечает, увлекается своими фирменными комедийными «лацци».

Игроки второго действия уже отличаются от комичных персонажей отрывков. У тех был один слой, а эти ведут двойную игру. Во второй части наряду с электронной музыкой звучит «человеческая» (церковная), наряду с водевильными условным театром появляются и человеческие драматические сцены.

Ихарев (Виктор Авилов) с первого же появления выделен из прочих персонажей комедии, ему дана рефлексия, к нему внутрь заглянули и там оказались не только низменные страсти, но и поэзия.
И вот такой парадокс. Писатель и режиссер расчеловечили персонажей, показали людей водевильными куклами. А их персонаж, напротив, одушевил-очеловечил предмет неодушевленный. Но какой предмет – карточную колоду! Еще один случай «особого цинизма». В полной темноте Ихарев заглядывает внутрь своего чемоданчика, а театр заглядывает в душу Ихарева, оттуда идет свет и музыка звучит уже не электронная, а человеческая. Герой обращается к Аделаиде Ивановне — «Послужи-ка ты мне, душенька, как послужила сестрица твоя».

Ихарев – не водевильный персонаж (это было заметно и у другого исполнителя, к сожалению видел только фотографии Ихарева-В.Беляковича – какое значительное, прекрасное и страшное, сильное и выразительное лицо). Он самый светлый, самый человеческий лучик в этой пляске. Ихарев — поэт! Потому и обречен изначально, потому и проигрывает. Шулеру надо быть «проще».
Шулеру нельзя быть игроком, нельзя увлекаться, заигрываться, тем более поэтизировать игру.

Но самая человеческая сцена спектакля впереди и вот она уже пробирает до глубины души.
Глов-младший (Анатолий Иванов), подписав вексель, возвращается к столу, по инерции раздает карты – «Ну, давайте ж играть!», он все еще «в игре», «среди товарищей», но его просьба повисает в воздухе. Сыграно так натурально, натуральнее не бывает. И даже зритель, который знает сюжет, покупается. Ведь это «самое человеческое» — обман, это всего лишь игра жулика.

А затем по контрасту наступает апофеоз уже не натуральной, а плутовской игры – выход актрисы в роли чиновника Замухрышкина (актрису играет Ирина Бочоришвили). Тут Ихарева уже начинают обманывать «с особым цинизмом», подсовывают ему женщину в роли мужчины. И он верит! Его несет, в азарте игры он ослеп и ничего не замечает. Он заигрывается и на минуту сам становится «гусаром»

— Извольте, почему нет; чтобы доказать вам, что узы товарищества…(вынимает кипу ассигнаций). Вот вам 80 тысяч!

Ихарев повторяет путь Глова-младшего, а тот за более короткий промежуток сценического времени успевает пробежать весь метасюжет спектакля и прийти к финишу первым. От водевильного гусара (в какой-то момент «гусар» даже становится собачьей кличкой, Кругель кричит «Гусар, фу!») до распахнутого и обманутого в лучших чувствах мальчика и, наконец, в финальном выходе актерская маска сброшена, он обманут сильнее Ихарева (тот потерял 80 тысяч, которые выиграл, остался при своих, и при своей Аделаиде Ивановне). Ихарев только начинает прозревать, философствует, монолог выдает «Такая уж надувательная земля! Только и лезет тому счастье, кто глуп, как бревно», а Глову остается только застрелится, уже не по-гусарски, не «по роли», а на самом деле. Водевиль оканчивается полной гибелью всерьез.

Конечно, такой финал должен быть сыгран на еще более высоком (или на совсем другом) градусе подлинности, чем сцена «давайте же играть!». А этого не происходит, финальный выход Глова-младшего не потрясает и выстрел, точка, которую поставил режиссер, кажется приделанной к сюжету.

В идеале псевдо-Глову надо бы переиграть Ихарева, «обогнать» его, дать финал «судьбы игрока» – полное протрезвление, отчаяние, опустошение. Тут в его словах, обращенных к Ихареву, должен явиться «особый цинизм».

Меня обыграли в пух, рубашки не оставили. Что ж мне делать, не умереть же с голода? За три тысячи я взялся участвовать, провести и обмануть тебя. Я говорю тебе это прямо: я поступаю благородно.

В таком варианте Глов-гусар выходит в главные герои, не поэт, как Ихарев, а актер. Сыграл свою самую лучшую роль, а зачем? чтобы жулика обмануть, и в чьей, так сказать, «режиссуре»? – у жуликов на подхвате.

Читать оригинальную запись

Читайте также: