«Гамлет» Шаубюне ам Лининер Платц режиссер Остермайер

Длинный стол, покрытый бумажной скатертью, отгороженный от зрителей странноватым занавесом. (Представляете бамбуковые вьетнамские фигнюшки,отделявшие кухни в хрущёвках, похоже, но на нитях нанизано золотое и округленькое.) Пакеты сока, банки пива, жрачка в одноразовых тарелках. Ожидающие начала церемонии пьют, курят, жуют. Провинциальная столовка, дешевенькая кафешка. Тут же человек с камерой. (Свадьбы — похороны — события, которые необходимо увековечить.)

Все это где-то там. Далеко. У задника. А впереди (на авансцене) — земля, гроб в пленке.

Сейчас оператор наведет камеру на Гамлета (Айдингер) — рыхлого полноватого мужчину, с поредевшей шевелюрой, в дурно сидящей одежде, зависшего между молодостью и неумолимой зрелостью. И мы увидим его глаза. На экране. Сепия. Иллюзия помех или бракованной пленки. И среди этой желтовато-коричневатой дробленки лицо растерянного, чуть безумного, чуть испуганного Гамлета. И монолог: Быть или не быть… Монолог будет неоднократно повторяться. Он будет растерянным, зло-ёрничающим, сосредоточенно серьезным… Он будет лейтмотивом спектакля.

А потом «гости» (так и тянет их назвать «гостями», потому что «скорбящими» язык не поворачивается) перейдут к гробу. Появится могильщик. «Включится» проливной дождь (все просто — шланг в руках, мелкодисперсные струйки воды из насадки). И начнется жутковатый аттракцион — издевательские похороны Короля Гамлета. Неловкий служитель будет оскальзываться, срываться в могилу, кое-как опускать гроб, вновь выволакивать наружу, потому что застряла веревка, ронять гроб под непонятным углом, переворачивать (несчастный покойник). Все пойдет не так, не по ритуалу. Все будет перепутано, вплоть до горсти земли из рук ближайших родных. И все это под депрессушный дождь, жутковатую музыку и абсолютную невозмутимую застылость миниатюрной блондинистой Королевы, спрятавшейся за солнцезащитными очками. И такая от всего этого равнодушная холодность. Такое пренебрежение, что первый шок Гамлета-младшего закономерен.

А действие вновь перетекает к накрытому столу (так оно и будет качаться: земля на могиле — сколько раз в неё будут падать лицом, сколько раз ею будут набиваться рты — многофункциональное застолье).

Свадьба Корлевы с братом покойного. Бесстыдная вожделеющая королева, извивающаяся в танце живота, от вида которой даже Лаэрт приходит в замешательство.

Новый Король падающий лицом в тарелку (из серии — бутылку водки и салат, чтобы было куда не жестко), а поднимающий голову Призраком убитого Короля.

И постоянное использование камеры. Будто бы папарацци ведут скандальную летопись жизни королевской семьи (только мало она походит на королевскую). Лицо отравленного на экране дробится, прорастает черепом, чьими-то глазами, улыбками.

От камеры не сбежать. Она ловит эмоции, взгляды, укрупняет и преобразует жизнь в фильм о жизни. А еще то и дело на экране «летит пепел». Жизнь сгорает, мир плавится, ветер развеет пепел.

Хородная Гертруда стягивает парик и оборачивается юной нежной Офелией.

Все относительно в этом «датском королевстве». Гамлет укоряющий мать, демонстрирует ей два портрета… одного человека (переходящие один в другой). Они — одно целое, они — две ипостаси одного человека. Дядька ненавистен, но он — клон отца (с минимальными париковыми изменениями), похоже, что и отец никогда не был Богом, это оскорбленный Гамлет-младший видит его таким.

А трогательную и доверчивую Офелию ждало бы перерождение. Она бы стала копией Королевы. Иного выхода не было бы.

Гамлет слишком явно валяет дурака и придуривается. Не раскусит его лишь наивный одноизвилинный тип или человек, слишком желающий уверить себя в его безумии.

Он — плоть от плоти Королей, он быстро усваивает уроки и становится жестоким. Горе любящим. Любящие — Офелия — умрут первыми.

Смерть Офелии крайне реалистична… на экране. У задника её накроют пленкой, девушка в прямоугольнике пленки, натянутой помощниками. На экране же мы видим блики солнца на воде, мелкую рябь и безумные глаза тонущей… Там… под водой. Еще так близко к поверхности воды, но уже под ней. Реалистично до дрожи, я видела тонущего именно так. Когда уже под, но еще очень близко к поверхности. Глаза… что-то непередаваемое.

Гамлет легко переходит от сосредоточенности к чудовищной пародии на безумие. Словно подначивает окружающих. Забавно, что в сцене с Лаэртом («примирение перед поединком»), Лаэрт явно не в своей тарелке, его гнетет предательство, на которое он в горячке согласился. Гамлет переходит на безумное-безумие, оскорбляя лучшие чувства противника. Его смерть закономерна? Он сам себя подталкивает к могиле?

В финале мертвецы «оживают», зазывая принца. (Смотрится ИМХО неоправданным фарсом — вставкой).

Сумбурно у меня выходит. Не знаю, можно ли составить хоть какое-то представление о спектакле после такого рассказа. Я бы его (мечтательно) пересмотрела. Неоднозначный (для меня), с перегибами, но мощный спектакль. Он меня поглотил.

Читать оригинальную запись

Читайте также: