«Дисфункциональные» М.Пэкера, «Язычники» А.Яблонской (фестиваль «Любимовка»)

Третий день «Любимовки» для меня стал первым — я, как всегда, заболел невовремя, и хотя куда-то кое-как ползаю, но стараюсь напрягаться по минимуму. Английская пьеса «Дисфункциональные» меня сама по себе интересовала мало, больше привлекло, что режиссером читки выступил Владимир Скворцов и компанию исполнителей он подобрал отличную, но все равно, на эту читку я пошел в основном потому что было полтора часа свободного времени и без особого энтузиазма. И при всем том, однако, у меня был повод для разочарования. Читка благодаря Скворцову и К. прошла довольно живо, но сама пьеса… Группа старых британских панк-рокеров, влачащих жалкое существование (солист работает в супермаркете, у единственной женщины в былом коллективе — рак груди, еще у одного музыканта мать умирает и нуждается в лечении) получает предложение от американской компании — те предлагают использовать старый хит группы в своей рекламе, а еще, за отдельные деньги, выступить на презентации. Солист Билл (за него читал сам Скворцов) долго отказывается, бьет себя в грудь и изрыгает проклятия в адрес янки вплоть до того, что называет 11 сентября самым счастливым днем в своей жизни и обвиняет США в геноциде всех остальных народов мира, потом соглашается, снова отказывается, когда от группы требуют для презентации слегка подкорректировать текст песни, снова соглашается, на презентации не только поет первоначальный вариант, но и устраивает дебош с показательным вскрытием вен и надругательством над американским флагом, а по возвращении домой оказывается, что группа благодаря его выходке снова в центре внимания, но вместо большого турне он подписывает в одиночку контракт на участие в реалити-шоу «Я звезда, вытащите меня из джунглей» и отправляется на съемки в Австралию. Я заполз в подвал Дока буквально за минуту до начала и случайно оказался на свободном месте рядом, как выяснилось практически сразу, с автором пьесы. Что было вдвойне тягостно — помимо того, что я не перевариваю подобного рода сочинения, я еще и без симпатии, а прямо говоря, с отвращением отношусь к их авторам, по-человечески их не уважаю. Слушать эту пьесу, где по каждой предыдущей сцене понятно, какая будет следующая, а по началу — каким окажется конец, было жутко скучно, и даже если бы я, желая сделать приятное драматургу (хотя мне и в голову ничего подобного не пришло), попытался выдавить из себя смешок — не смог бы. Впрочем, автор, кажется, был страшно доволен собой и своим произведением, прочитанным на незнакомом ему языке — ну и флаг ему в руки, не знаю уж какой ему флаг больше по душе, если не американский и не британский — может, афганский или пакистанский, сейчас это модно. Лена Гремина справедливо припомнила, что аналогичные пьесы, где встречаются спустя годы былые бунтари и раскручивают заново истории из прошлого, были популярны в перестроечном СССР и их в промышленных количествах поставлял театрам, скажем, Александр Галин. Лена, возможно, не в курсе, что Галин продолжает творить в том же духе, и совсем недавно выпустил в Малом театре «Сон героини», где речь идет об исполнителе роли Ленина в советском кино. Я только не понимаю, почему пьесы подобного рода считаются «хорошо сделанными» — опусы Галина качества много ниже среднего, и редкие удачные спектакли на фоне огромного количества постановок (а Галин, стоит заметить, по рейтингам журнала «Современная драматургия» середины 90-х наряду с Рацером и Константиновым был самым репертуарным русскоязычным драматургом, оставляя далеко позади и Чехова, и Островского) были связаны с уровнем актерского мастерства занятых в них исполнителей (я еще застал «Сорри» с Чуриковой и Караченцовым — ну так этот дуэт, пожалуй, и Пэкера сыграл бы так, что с ума можно сойти). С «Дисфункциональными» — та же история, Скворцов и все остальные — молодцы. Что касается материала как такового — пьеса, надо признать, не только гимн левацкому-псевдобунтарству, но отчасти и сатира на него, точнее, на попытки делать через дешевый скандал и ничего не стоящие громкие заявления пиар и на нем зарабатывать. Вместе с тем очевидно, что автор, отчасти высмеивая спекуляции на левацких «идеалах», сами «идеалы» если и не разделяет вполне, то уж точно не подвергает осмеянию. То есть объект его сатиры — не образ жизни и мысли персонажей, прежде всего главного «нон-конформиста» Билла, а то, что он в конечном счете готов-таки от них отказаться. Отвратительно фарисейская позиция, вполне, впрочем, типичная для многих поколений западных интеллигентов, которые как были дураками, доверяя русской коммуно-фашистской пропаганде, так и остались, продолжают рубить сук, на котором с удовольствием сидят, и отказываются взглянуть дальше своего носа.

На читку новой пьесы Анны Яблонской, на против, я очень стремился. Не в последнюю очередь благодаря опять-таки тому, что режиссером была заявлена Оля Лысак, но прежде всего привлеченный интересующим меня автором. Я так и не посмотрел, к сожалению, «Где-то и около» в театре «Практика», но о творчестве Яблонской некоторое представление имел и пару ее пьес слышал, находя в них много для себя интересного. Год назад, тоже на «Любимовке», мне очень понравилась раскритикованная тогда многими читка «Семейных сцен», по поводу которой я тогда заметил, что эта пьеса, «как вообще любая нормальная пьеса, может выдержать разные интерпретации (это, кстати говоря, еще один важный показатель качественной драматургии — слабый, плохо выстроенный материал сразу разваливается, если его хоть чуть-чуть тронуть и сместить с исходной авторской колеи). А позднее, весной, прослушав в ЦИМе также весьма удачную «Пустошь», подумал, что «как у любой хорошо выстроенной пьесы, в конструкции которой нет лишних элементов и нет лакун, у «Пустоши» есть только один фундаментальный недостаток — ее незачем играть на сцене, все уже «сыграно» непосредственно в тексте. Конечно, можно пробовать — но это будет не «приращение», а «обеднение» смысла. Обсуждение «Язычников» показало, что оба наблюдения в еще большей степени применимы и к ним. Но даже несмотря на заведомо большие ожидания, «Язычников» я слушал с нарастающим до самого финала восторгом и много смеялся.

В семье, довольно обычной, где отец — безработный кларнетист-неудачник, а мать — не самый успешный риэлтор, шьющая по ночам шторы на заказ, и дочка-студентка, появляется православная бабушка. Когда-то она бросила своего двухлетнего сына, отправившись в паломничество, мальчика воспитывали бабка с дедом, пока мать, как выясняется ближе к концу, замаливала грех — от второго ребенка она избавилась, сделав аборт. Сыну она являлась, вооруженная цветной скорлупой от крашеных яиц и черствой «пасхой», ненадолго, а потом опять отправлялась по «святым обителям». Ее появление в семье сына поначалу воспринимают в штыки, но сперва происходит «чудо» с соседо-алкоголиком, который, увидев вдруг воочию Смерть, бросает пить и начинает работать, а затем, постепенно, и с остальными: сыну бабка Наташа находит работу у своего знакомого «батюшки», отца Владимира — работа нормальная, принимать товар на склад; невестке устраивает выгодный контракт — тот же отец Владимир, почти не торгуясь, арендует под склад крупное помещение; и только внучка до последнего сопротивляется бабкиному влиянию. Бывшая медалистка и отличница, она резко меняется, бросает учебу, ведет себя странно, а настойчивые стремления ее окрестить заканчиваются тем, что она бросается с балкона. Бабка же приводит отца Владимира и к умирающей, крестит ее , находящуюся в коме,и не нарадуется — усопший на Пасху ведь в рай должен попасть, в это время врата в рай открываются даже для грешников.

Разумеется, привлекает меня в «Язычниках» и тема, но не только. Чтобы посмеятьсяпосмеяться и надругаться над православными, нужна некоторая смелость, но не требуется ни большого ума, ни особого таланта, православные дают для насмешек и презрения слишком много поводов. «Язычники» — не идеологическая сатира, и уж точно не надругательство над чьими-либо верованиями, пусть даже суевериями, это в первую очередь выдающееся художественное произведение зрелого театрального писателя, а Яблонскую я бы назвал именно писателем, то, что она делает — настоящая литература, и уже во втором, прикладном аспекте, это литература, предназначенная для воплощения на театральной сцене. Если уж на то пошло, упоминание о том, что православный батюшка занимается контрабандой алкоголя и сигарет, привлекая к этому отца семейства — довольно уязвимый момент в том плане, что коль скоро речь заходит о криминальной деятельности РПЦ, то есть смысл говорить о вещах и более страшных, и усиленно скрываемых, как то: о налаженном через систему православных приходов наркотрафике, о продаже сирот на органы, наконец, о патриархе-педофиле и системе подпольных борделей под православными хоругвями — а что до водки и сигарет, то православные этого даже и не отрицают, открыто пользуясь правом беспошлинного ввоза «зелья бесовского» и оговариваясь лишь, что, мол, выручка идет на благие дела, чтобы духовность развивалась и нравственность цвела. Но в «Язычниках» объектом художественного анализа становится не РПЦ, а именно православие как идеология и мировоззрение. И не собственно даже православие, поскольку православие — лишь вариант языческого суеверия. Большинство персонажей очень легко переходят от неверия — к православию, а от православия — к суевериям иного рода. Например, едва «воцерковившийся» сосед по кличке Боцман прибегает к помощи ритуальной африканской маски, некогда привезенной из рейса, и чуть ли не с ее помощью возвращает 17-летнюю Кристину к жизни. С помощью ли маски, или православные молитвы бабкины помогли, или просто врачи честно сделали свое дело — неизвестно, но важно тут вот что: желание чуда, невозможность без чуда прожить.

Языческие ритуалы, принципы симпатической магии позволяют входить с потусторонним миром в деловые отношения: «нажми на кнопку — получишь результат», «стимул — реакция», задобрил божество — исполнилось пожелание. Однако языческие схемы нередко срабатывают и дают реальный эффект именно потрому, что язычество — не просто суеверие, это, по сути, поклонение Дьяволу. А православие — наиболее опасная и омерзительная разновидность язычества. И такой другой язычницы, как бабка Наташа в пьесе Яблонской, еще поискать — образ превосходно выстроенный (сама Лысак его сыграла отлично). Нет, неправильно было бы думать, что бабка Наталья — всего лишь лицемерка, православный Тартюф в юбке, это не так. Она и есть настоящая православная. Об этом догадывается внучка Кристина, изучающая африканские культы — им посвящен ее реферат по религиоведению. Кристина себя называет агностиком — для автора это принципиально, и вряд ли случайно, что православная бабка, обычно реагирующая на все внешние «вызовы» с демонстративным спокойствием, несколько раз переспрашивает: «что значит агностик?» Яблонская размышляет о природе язычества и человеческой потребности в чудесах и идолах с позиций также если не атеиста, то агностика, но для нее языческий культ — понятие более широкое, не просто религиозное. Для Кристины ее идол — возлюбленный, преподаватель того самого религиоведения (замечательный и с чисто формальной точки зрения сюжетный ход!), парень совершенно нестоящий (в читке его как спешл гест сыграл Юрий Клавдиев). Во втором действии в памяти девушки всплывают воспоминания, из которых зритель узнает подоплеку ее проблем — она уже пыталась покончить с собой в ту ночь, когда пришла домой мокрая и застала приехавшую в гости православную бабушку. Ее персональный божок и собственный языческий культ тоже ведет девушку в пропасть — и тоже развенчивается автором.

Но самое поразительное, что проведя персонажей через искушения разнообразными суевериями, Яблонская оставляет их внешне умиротворенными, но мало чем изменившимися. Мать и дочь помирились и остались вдвоем, потому что отец решился-таки от них уйти. Но уйдя, не вернулся к музыке — он, как абсолютно точно заметила одна из участниц обсуждения, выполнил все то, чего от него хотели: забросил кларнет, нашел работу менеджера по продажам, только уже не при РПЦ, а в церковь продолжает ходить и ставить свечки за мать. А мать его, то есть бабка Наталья, умерла аккурат на Пасху, чего так желала своей внучке. То есть все, кажется, получили то, к чему стремились. Даже самовлюбленный преподаватель как будто раскаялся и стал ходить в больницу к Кристине — но ей он уже был к этому моменту не нужен. А в общем-то на мировоззренческом уровне персонажи ни к чему не пришли. Более того — что особенно приятно, пьеса Яблонской лишена характерных интеллигентских представлений о том, что показушно-лицемерному православию может быть православие «настоящее». Во всяком случае, о Серафиме Саровском юная героиня пьесы говорит не с большим пиететом, чем о своей смешной и гнусной бабке. Но правы и те, что отрицает «антиклерикальный» характер «Язычников» — они действительно не направлены ни против церкви, ни против веры как таковой или православной в частности. Если говорить всерьез о том, «против чего» эта пьеса — то она против тупости, ограниченности, мракобесия и стремления жить иллюзиями, самообманом. Православие — самый характерный для нашей повседневной жизни, но по большому счету, лишь частный случай всего этого. И если возвращаться к английской пьеске, описанной выше, ее персонажи — тоже «язычники», только их фетиш — пресловутые «идеалы», «бунтарский дух», «анархизм», антиамериканская и антибуржуазная риторика и т.д., полный набор интеллигентских иллюзий, штампов и клише, позволяющий мудакам и бездарям паразитировать на капиталистической системе, показательно ее ненавидя и якобы с ней борясь.

Читать оригинальную запись

Читайте также: