«Бесприданница» мастерская Фоменко

Неровный спектакль. Две неравноценные части. И по протяженности, и по эмоциональной наполненности, и по тому, что зритель чувствует во время, с чем остается после.
Первая часть… «среднестатистическая» и, будем говорить честно, затянуто-скучноватая. Бесконечный диалог Кнурова — Вожеватова, знакомящий зрителя с историей семьи Огудаловых. А перед этим еще беседа томно-артистичного слуги в кофейне с буфетчиком.
Действие стоит, стоит и застаивается.
Никаких открытий и откровений. Среднестатистические персонажи в декорациях. Лестницы, лестницы, переход (вспоминаем пригородные железнодорожные станции, над путями и перронами проброшен «мостик»), он гордо величается променадом, фонари, церковка, домики. Провинциальный мирок.
Холодный Вожеватов (Баршак), кутила, но рациональный, любитель времяпровождения в обществе прекрасных дам, но с атрофией способности влюбляться.
Кнуров (Колубков) — единственный, кто будет любить Ларису. Кто от её «слезок на глазах» душой заболеет.
Паратов (Любимов), оставивший нас в глубоком недоумении. А за что его Лариса столь отчаянно и самозабвенно полюбить смогла? Что она в нем увидела? Да, резок. Да, холодно-решителен. Да, любовь зла, а при убогости остальных «парнокопытных», можно и в козла. Нет в нем ни манкости, ни страстности (даже в момент «сноса крыши» и соблазнения, пардон, если так соблазняют, то в деревню — к тетке — туда, туда…)
Карандышев (Цыганов) — тут и сказать нечего. Мягкова помните? Аналог. Не упрекаю. Обьяснить так проще. Играет хорошо.
Очаровательная маменька, засидевшаяся со своими дочурками во вдовстве (Курдюбова). Ей бы только последнюю сплавить! А потом и самой под венец. С кем угодно! Эта пристроится.
Лариса (Агуреева)…
Лариса до антракта резко отличается от Ларисы после антракта. Словно, такая уж мысль возникла, из разных спектаклей разных театров и от разных режиссеров.
В первом действии она и песенку споет сказочку расскажет, и попереживает, и в глухомань попросится, и жениха постыдится, но все опять в рамках «среднестатистической» Ларисы.
А потом наступит «бенефис» Агуреевой.
И станет ясно, почему почти все действие угнали в первую «часть», доводя зрителей до легкого томления.
Потому что после антракта случится «совсем другая история».
(Надо только переждать артистические игрища в стиле немой фильмы/балета слуги, вокруг Робинзоновские страсти-мордасти.)
И появится отстраненный и все давно для себя решивший (холоднючий, человек-айсберг) Паратов. И слегка-слегка пьяненькая, освободившаяся от пут, наложенных маменькой, Лариса. Вся такая нежная и чувственная. Вся такая «обмякшая» — до этого «девушка в футляре», держащая спинку. И платьишко на ней многослойное, и с разрезами, но и ловко прячущее ножки. И босая она. (Босые ножки потом дивно будут обыгрываться). И шаловливо и чувственно заигрывает босой ножкой с Паратовым. Щекочет шею пальчиками, обнимает. И сама себе словно бы удивляется. Вот она какая на самом деле. Сколько в ней чувственности и нежности.
И будет (Бог знает почему и откуда) постоянно прорываться строчка из песенки. О петушках — золотых гребешках. И произносить она её будет с непередаваемой интонацией. Нелогичной, неправильной. Та самая Чеховская «лопнувшая струна». Как предвестник несчастья, которое сознание отвергает, а подсознание пророчит. И эти чертовы «петушки», эта ранящая зрителя, невротическая навязчивость, превратят её потом… в Офелию. Попытка сбежать от действительности. Еще чуть — чуть и поплывет, поплывет… От безысходности. Потому что даже с обрыва сигануть не можется.
И Паратов будет её в какой-то момент тягать, ворочать, словно куклу. Босые ножки волочатся, руки безвольно повисли… Окуклившаяся женщина в бесчувственных объятиях мужчины. «Убийца» и жертва. (Кто убивец? Тот, кто душу истребил или в тело обездушенное пулю засадил?)
А потом Карандышев (уже мертвую) будет тянуть за вывернутую руку. Пятится и тащит, пятится и тащит. Падает на пятую точку, сидя «пятится» и тащит. И эти же босые лапочки — детские и кукольные одновременно. Страшно! Комок в горле.
Кстати, получается, что она свою гибель еще на обеде чувствовала/предчувствовала. И никакого у неё выхода или исхода не было.
Из чрезвычайно удачных режиссерских находок:
Использование «прозрачного» задника, за который уходят персонажи. Театр статичных теней. Застывшие картинки городской жизни. Под цыганские песни. Под «садящееся солнце» и «наступающие летние сиреневые сумерки». (Сначала задник «окрашивается» тепло-оранжевым светом, закат знойным летним днем. А потом свет медленно меняется. И полная иллюзия розово-сиреневых сумерек. И «дышит» река. И устало, истомленно, под сурдинку напевают цыгане. АТМОСФЕРА! Закончится все восхитительной лунной ночью. С мерцающей гладью реки. С густой синью неба.)
Посмотрела бы я еще раз? Честно? Да, но пришла бы к антракту. Чтобы еще раз ухнуть с головой в трагедию Ларисы. Потому что еще раз честно отсиживать и смирно скучать весь спектакль, нет моих моральных и физических сил.
(Из смешного, уже говорила в комментариях, если не путаю. Зрители не помнят пьесу. Говорю «не помнят», т.к. она из школьной программы. В нескольких компаниях радостно обсуждали, что томиться осталось чуточку. Развлечения на пароходе и все.:)
Рязанов подменил собой Островского.:) Вот истинное признание Мастера.:)

Читать оригинальную запись