«Иоланта» П.Чайковского в «Новой опере», реж. Г.Шапошников

Замок, куда король Рене упрятал дочь, не подозревающую о своей слепоте, выстроен по последней моде мирового музыкального театра: двухъярусная конструкция из стекла и металла, лестницы, трубки, шары, зеркальные поверхности, летающие над сценой статуи. Дизайн костюмов и грим — соединение исторических мотивов с футуристическими, ориентализма с урбанизмом. Колорит — на контрасте черно-белого и многоцветного. Последнее решение, впрочим, здесь носит не чисто декоративное обоснование, но напрямую связано с сюжетом про слепую принцессу. В костюмы и платья разных и ярких цветов наряжен хор, отдельные окрашенные предметы появляются и в руках основных персонажей, но сама Иоланта и ее окружение представляют собой мир, где нет красок. Режиссер вроде бы не обещал никаких радикальных решений, однако нетрудно при таком подходе вообразить, что Иоланта не столько неспособна видеть свет как таковой, сколько не различает цветов, ее «слепота» — в большей степени недостаток душевный, а не физический, и помощь ей требуется скорее от психоаналитика, чем от офтальмолога. Особенно это бросается в глаза, когда нянька поет Иоланте колыбельную, и во сне героине является хор в разноцветных одеждах — «цветные сны о черно-белом». Шутки шутками, но такая Иоланта в чем-то оказывается сродни принцу из «Трех апельсинов» Прокофьева с его ипохондрией: запертая в замкнутом пространстве, не знающая правды о себе и об окружающем мире, Иоланта и не подозревает о своей слепоте, сначала ей «открывают глаза» на истину в переносном смысле слова, и уже затем — в прямом. Что, собственно, только заостряет главный мотив, заложенный в либретто: чтобы видеть — надо захотеть увидеть. Глаза — не для того, чтобы плакать, как всю жизнь думала героиня, но чтобы смотреть на мир с радостью. Шапошников сотоварищи, похоже, не ищет здесь следов масонской символики и, боже упаси, не пытается вытянуть из нее политический антитоталитарный памфлет (хотя кое в чем «Иоланта» напоминает еще и «Волшебную флейту» Моцарта и потенциально такие возможности либретто предлагает). При всей аккуратности и стилистической взвешенности постановка оставляет ощущение чего-то не до конца продуманного, но главное, излишне рационального, до механистичности. Все действие, связанное с Иолантой, разворачивается на втором ярусе декораций — это, безусловно, символично, но, честно говоря, смотреть неудобно (пусть и не до такой степени, как «Воццек» Чернякова, где действие, происходящее в глубине центральной «ячейки», можно видеть лишь из самой середины партера или бельэтажа). Великий мавританский врач в фиолетовом плаще с капюшоном и электролампочками, укращающими этот плащ, больше смахивает на звездочета. Костюмы хористов, если честно, заставляют вспомнить про цирк Дю Солей, только эти, само собой, победнее, и фигуры у них поплоше, мягко говоря. Но это мелочи. И даже к работе с солистами я бы не стал придираться, несмотря на то, что партия Иоланта в спектакле, который я смотрел, фактически не прозвучала, а остальные больше демонстрировали возможности своих голосовых связок, чем создавали характеры. Меня больше огорчило, что при всех задействованных в постановке находках режиссер предпочел остаться в рамках наивно-сказочного жанра. Я, понятно, и не ожидал, что из «Иоланты» получится музыкальная версия «Молли Суини», но ведь прозрение героини — не столь однозначное благо, как это можно заключить из полуторачасовой скромно и стильно модернизированной старомодной сказки. Меньше видишь — крепче спишь. Да и мир на самом деле черно-белый.

Читать оригинальную запись