«Маскарад» Михаила Лермонтова, реж. Римас Туминас, Театр им. Вахтангова

А вот с «Маскарадом» Римаса Туминаса ждала неудача. Попытка сделать второй вариант его прославленного литовского спектакля с другими артистами была вызвана, очевидно, желанием силы сохранить, не сильно тратиться второй раз за сезон — то есть, производственной необходимостью. И этот, вахтанговский вариант, стал все-таки бледной копией того, литовского. Многое сохранено в первозданности — и превосходно сделанные массовые сцены со снегом (ну тут, Туминас, действительно мастер — красота и объем, емкость метафоры и освоение огромного пространства), и игры с прорубью (то рыба, то труп выплывают), и ритуал всеобщего поедания мороженого, и увеличивающийся снежный ком (правда, кажется, последний снежный шарик, давящий Арбенина, в литовском спектакле был несколько больше), и кенотаф, превращающийся в печку на колесах, и лестница, спрятанная за портьерой, и мертвая Нина, становящаяся статуей с оградкой. Внешний облик сохранен и прекрасен, как бы новые артисты не обживали его. То есть по сути Туминасом введен один действительно новый элемент — это хоккеист с майкой Vakhtangov 13, который въезжает в начале второго акта как бы «из другой пьесы» на сцену. Номер придуман очень здорово, но сделано не очень смешно. И мимо смысла.

А дальше… Всё ушло в финтифлюшки. Сюжета — нет. Текста осталось, наверное, треть от написаного Лермонтовым. Интрига настолько рассосалась, изошлась, что когда баронесса Штраль (Лидия Вележева) объявляет главное в интриге: «Та маска — это я», совершенно справедливо, кто-то шепчет в зале: «Какая маска? Какая та?» Основные сцены лермонтовской драмы,механика интриги фактически заменены интермедиями, и в этих скетчах и немых сценах, мелких стычках и кунштюках Римас Туминас увидал больше смысла, нежели в основном сюжете — грозный муж удавил прекрасную невинную красоту. Этот мотив Туминаса словно не интересует вовсе, ну вот как не было его. Эффект рассыпавшегося зеркала — да, осколки красивые, разноцветные, но ведь изображения все равно нет.

Евгений Князев в роли Арбенина выделяется на общем фоне. Он трибун и триумфатор. Артист словно бы пережидает всю туминасовскую куролесию, чтобы затем исключительно в жанре монолога выступить на авансцену весь в черном и сказать нечто пафосное, патетическое. В какой-то момент (ближе к финалу) мне показалось, что Туминас с Князевым начали играть в интереснейшую игру, которая могла бы быть смыслообразующей. То есть Арбенин — этот такой как бы старик-долдон, тупой прожженный старец, который настолько иссушил себя, свой мозг, что замечает только себя и свои комплексы. Он совершенно не видит мира Нины, который весь состоит из игры, молодости, невинных интриг, забав, кокетства, флирта, пестроты, аттракционов. То есть «маскарад» Туминас трактует не как романтик (где игра — это преступная страсть, дьяволов азарт, карточный морок, маски как замена лиц), а как человек карнавальной культуры: маскарад есть игра в бисер, потрясающая раскрепощенность человека, декамерон. То есть, маскарад для Туминаса есть капустник, где нет ничего страшного, только смешное и развеселое. Так вот: Арбенин в этой ситуации — бука, царевна несмеяна. Не врубается, а что-то тупо бубнит, требуя исключительного внимания к себе. Он не понимает, что Нину возбуждает в этой пестроте и давит ее уже за одно то, что её праздник не стал его праздником. Но все-таки для такой концепции слишком мало у Князева средств. Если Арбенин — пуст, мизантропичен и стар душой, то требуется доказать это зрителю, что эта пустота, эта «несмеянность», эта кащеева душа сыграна. Иначе это противостояние холодного артиста и горячего карнавала выглядит как непонимание артиста своих задач, а вернее, словно Арбенин для Туминаса — самый неинтересный персонаж в «Маскараде»; им-то забыли заняться в постановке кундштюков. Это так досадно, что хоть плачь.

В отношениях Нины (Мария Волкова) и Арбенина мне показались интересными два момента. Когда Нина буквально заставляет холодного Арбенина её ласкать, водит его руками по телу, влюбленная в эти его руки, но не видящая надежд на пробуждение этого снеговика. И сцена перед смертью Нины, которая превращается в жестокий танец. Конфликт любовников как резкое танго.

Мне понравился Юрий Шлыков в роли Неизвестного и вообще вся эта тема карточной мафии — приходят молчаливой толпой, запускают «в себя» игрока и выплевывают его, уже изможденного. Такая карточная коза ностра — и это вообще единственное страшное место в спектакле по пьесе Лермонтова, которая по определению должна быть страшной, трагико-романтической. Мне кажется, что Михаила Васькова, Олега Лопухова и Евгения Косырева уже пора перестать видеть исключительно в амплуа простонародных дурачков — почему-то режиссеры слишком однообразно используют этих артистов. На мой взгляд, очень хорош Леонид Бичевин в роли Звездича — бессмысленный офицерик, хват, бегунок, энергия прёт и разрывает артиста. Сыграно наотмашь, в порыве, единым куском.

Но есть странно поставленная сцена, когда Арбенин мстит Звездичу и кричит, что он карту подменил и что он подлец. В этот момент герои на сцене одни. И сцена лишается своего родного смысла — дело ведь как раз в публичном обвинении в подлости, в том, что это Арбениным было сделано на глазах у общества. А так, после частной игры в дурачка, разве есть смысл бежать позора на Кавказ?

Читать оригинальную запись