между собакой и волком: «Волки и овцы» А.Островского в театре п/р О.Табакова, реж. К.Богомолов

Как обычно, я был в числе первых зрителей спектакля еще на прогоне, но совершенно независимо от качества постановки этот опыт для меня оказался неудачным, а в антракте мне и вовсе пришлось уйти — так что даже вспоминать-то совестно. Но и остаться с такими обрывочно-неполноценными впечатлениями я тоже не мог — очевидно, что «Волки и овцы» Богомолова — событие, и вот при первой возможности я на пару со своей хорошей знакомой предпринял вторую попытку, на этот раз, по счастью, более успешную.

Но поскольку теперь я оказался уже в арьергарде прогрессивного человечества, волей-неволей приходится соотносить собственное мнение с уже сложившимся общественным. Оно в целом к новой работе Кости благосклонно, и это справедливо. Только, по-моему, не стоит преувеличивать социальную значимость этих «Волков и овец» — конечно, в них и актуальная сатирическая линия режиссером заложена тоже, но многие из элементов, которые продвинутая публика пытается встроить в некую умозрительную концепцию театрального памфлета (что в духе скорее Кирилла Серебренникова, нежели Константина Богомолова), по-моему работают скорее на ироничное отношение режиссера к материалу, к самому себе и к театру как к таковому. Помнится, мы как-то с Костей говорили про его «Отцов и детей», и я, не вполне разделяя всеобщий восторг по поводу спектакля, спросил, в частности, насчет дядюшки Кирсанова, растянувшегося в шезлонге на фоне видеопроекции финала «Смерти в Венеции» Висконти. На что Костя сказал, что прежде всего это просто смешно. Как мне показалось, «Волками и овцами», в отличие, скажем, от «Старшего сына» (про «Женитьбу Фигаро» я и подавно не говорю, это вообще тема отдельная), Богомолов продолжают именно линию «Отцов и детей»: волки и дети, отцы и овцы… Кроме шуток — при желании между этими двумя постановками можно обнаружить даже некоторое сюжетное сходство, а уж аналогии в эстетическом решение, при всех различиях, еще больше бросаются в глаза. С другой стороны, пресловутые немецкие песни и марши, не слишком броские, но достаточно внятные отсылы к фашистской символике и атрибутике, напоминают еще более давнюю работу Богомолова — недолго проживший на Малой Бронной спектакль «Много шума из ничего» по Шекспиру. «Много шума» мне в свое время активно не понравился, а «Волки и овцы» я смотрел, пожалуй, с еще большим интересом, чем «Отцов и детей», хотя кое-что, как мне показалось, в спектакле все-таки не слишком органично сочетается.

Прежде всего Богомолов ушел, точнее, увел актеров от характерного для постановок пьес Островского, что академических, что радикальных, гиперболизма, гротеска. В табакерочных «Волках и овцах» персонажи говорят по большей части негромко, на одной ноте. Хотя ведут себя при этом весьма решительно — чего стоит только Мурзавецкая, совокупляющаяся в ритме танца — хореограф Олег Глушков — то с Чугуновым (а Чугунов, в свою очередь, с Купавиной), то с молодым да крепким Павлином Савельичем (Ильяс Тамеев), бегающим по сцене в красных труселях и с топором. Самые замечательные режиссерские находки связаны, конечно, с ролью Яны Сексте, точнее, с ролями. Основная из которых — Тамерлан, обозначенный как отдельное действующее лицо, а именно — «собака неопределенного пола». То есть она, конечно, «сука» — в прямом смысле слова, то есть девушка, и у Аполлона с ней отношения не просто эротические, но еще и очень трогательные, куда более человеческие, чем у прочих волков с овцами. И в финале Аполлон, замечательно сыгранный Куличковым (по-моему, это лучшая, и я бы даже сказал, главная роль в спектакле) сам превращается в побитого пса, в ошейнике лакающего из миски водку. Но помимо Тамерлана играет Сексте и жену Чугунова (у того вообще обнаруживается большая семья — помимо непутевого племяша Клавдия, еще и сын-недоросль, играющий в паровозики — племянника и сына отлично играет Андрей Фомин, один из лучших актеров Табакерки — а жена так еще и с младенцем на руках ходит, и пузо у нее огромное), и извозчика на тройке, которая везет в имение Беркутова с Лыняевым (в упряжи — полулюди-полуживотные в ушанках), и даже травестированного православного «батюшку» — в сцене, которая носит официальное название «сон Меропы», попик совершает обряд бракосочетания Аполлона с собакой, причем собака в этом эпизоде уже настоящая, четвероногая, и на ней — фата невесты. С религиозностью Меропы Мурзавецкой в спектакле дело в принципе обстоит отлично — иконы ей заменяют стулья с витыми спинками, то есть молятся герои спектакля пустому месту. У Беркутова (Сергей Угрюмов), который и сам-то по себе демонстрирует навыки ветерана секретной службы, обнаруживается еще и юный подручный — а этот совсем уж палач-гестаповец, достается от него всем, в особенности Павлину.

Второе действие в связи с некоторыми из этих находок, сколь бы любопытными и занятными сами по себе они не были, оказывается несколько сумбурным, неровным, а местами и непродуманным. Особенно если рассматривать спектакль как попытку политического манифеста. Но чем больше я о спектакле думаю, тем менее продуктивным мне кажется такой к нему подход. И хотя живописание православно-фашистских мерзостей — дело достойное и смелое, вероятно, важнее здесь все-таки то, что в мире «Волков и овец», который держится, с одной стороны, на страхе и лжи, с другой — на глупости и долготерпении, овцой, или даже собакой, быть если не комфортнее и не удобнее, то, по крайней мере, достойнее, раз уж иного не дано.

Читать оригинальную запись