никто не хотел умирать: «Анна» Ю.Клавдиева, центр современного искусства «ДАХ», Киев, реж.В.Троицкий

ЦСИ «Дах» | Спектакль: Анна

Тем дождливым вечером зал центра имени В.Мейерхольда явил бы человеку, мало знакомому с нравами московского театрального полусвета, странную и печальную картину: небольшая кучка зрителей, которую практически без остатка и без специальной подготовки можно с первого взгляда разделить на студентов, халявщиков и театральных критикесс, едва-едва создавала видимость присутствия публики на представлении. Разумеется, при других обстоятельствах картина была бы иная — ломились бы если уж не на киевлян (хотя увиденный накануне перформанс, представленный практически той же творческой командой, меня и позабавил, и вдохновил на продолжение знакомства с ними), то по крайней мере на Клавдиева: не мне одному кажется, что наряду с Пряжко именно Клавдиев — главный, наиболее интересный драматург своего поколения. Но тем дождливым вечером, с упоминания которого мы начали наш рассказ, весь авангард прогрессивного человечества в полном составе, не исключая и организаторов фестиваля «NET», двинулся в Большой на премьеру «Воццека», оставшие пошли в центр «На Страстном» смотреть постановку питерского «Театра За Черной речкой» по МакДонаху, кто-то поехал на «Триптих» к Фоменко, и в итоге до «Анны» добрались одни только убогие, инвалиды ума и души вроде меня, кому и податься больше некуда, и дома заняться нечем. Впрочем, не думаю, что на моем отношении к увиденному сказалась обстановка.

Построена пьеса на характерном для «новой драмы» в лучших ее проявлениях (чистую «социалку» я просто не воспринимаю) соединении социального реализма с фантасмагорией и антиутопией, в случае Клавдиева — в самых отвязных порой формах и вариантах. Действие разворачивается в некой деревне, где собрались, по словам главной героини, «бывшие зэки, пэтэушники, мечтатели, сумасшедшие проповедники» — в общем, строители «дивного нового мира», и построили они, как водится, такой мир, что чертям тошно. Натуральное хозяйство. «Кодекс отцов», предписывающий, в частности, порку для провинившихся в чем-то женщин, а также массу других, почти сектантских правил. Запрет на телевизор, который якобы «разрушает личность» — при том что дальше разрушать личность обитателей поселка, похоже, уже просто некуда. Каста «стрелков», которая призвана как бы защищать всех прочих, а на деле только держит их в страхе. Враждебное окружение и постоянные войны с соседней деревней, где нравы еще круче — там, судя по всему, вообще каменный век. И вот Анна, бывшая студентка института, несостоявшийся учитель русского языка и литературы, живет в этом месте четвертый год, от первого мужа был ребенок, ребенок умер, второй муж — «стрелок». В последнее время в окрестностях полыхают пожары и все ищут поджигателя. Местный председатель, уже пятый или какой-то еще на своем посту (все предшественники — убиты), предлагает Анне стать его помощницей в изобличении злоумышленника.

К сожалению, я не читал пьесу Клавдиева «глазами», но и абстрагируя мысленно сюжет, текст диалогов и систему заложенных в них лейтмотивов от режиссерско-сценографического решения (Владислав Троицкий — постановщик и художник в одном лице), я с первых минут представления думал о том, что «Анна», должно быть, в оригинале — вещь очень хорошая, а главное, остроумная, и не просто остроумная, но по-настоящему смешная. Мне трудно представить, чтобы в здравом уме кому-то пришло в голову, будто фразы типа «стрелики не ходят в резиновой обуви, от этого развивается плоскостопие», «за такие пули акимовские распинают на тележном колесе» или, в особенности, «он осквернил наш дом после заката», да еще при постоянном упоминании таких персонажей, как «тот, кто не хочет спать» или «тот, кто слушает спящих», следует воспринимать на сто процентов всерьез. Да и в сюжете этого деревенского детектива, который чем дальше, тем больше превращается в детектив печальный, и в репликах персонажей немало достаточно прозрачных указаний на то, что по своей художественной природе пьеса представляет из себя жанровую стилизацию, где обыгрываются характерные мотивы и элементы как голливудских вестернов, так и советских приключенческих фильмов, вплоть до того, что история председателя ну очень явно напоминает «Никто не хотел умирать» Жалакявичуса. Диалоги персонажей сконструированы из распространенных предложений, изобилующих литературными аллюзиями, и если в случае с Анной это еще можно объяснить с бытовой точки зрения — в институте обучалась, как-никак — то ее подружка-конкурентка, местная шлюшка Елена, мало того что шпарит цитатами из Шекспира (положим, «есть многое на свете, друг Горацио» — это уже расхожая поговорка, давно оторвавшаяся от первоисточника), так еще и выражается адаптированными к случаю высказываниями персонажей Чехова — во всяком случае, драматург вкладывает в уста местечковой шалавы слегка видоизмененную, но вполне опознаваемую реплику из чеховского «Медведя» (только Елена у Клавдиева говорит: «Умно и грубо!», а Елена Ивановна Попова у Чехова — «Неумно и грубо!»). И финал с перестрелкой, выводящий событийный ряд пьесы в плоскость откровенно и абсолютно условную — все ведет к тому.

Между тем в постановке Троицкого все как «взаправду», от «атмосферных» застолий — на сцене постоянно едят, макают соленые огурчики в кабачковую икру, крошат картошку в мундире — в первом действии, наворачивают жареную на сале — во втором, помидоры и капуста тоже идут в ход — до стрельбы, от которой закладывает уши (сидишь на первом ряду — как на расстреле). На сцене выстроена избушка в разрезе — в стиле, своеобразно сочетающем натурализм с символизом. То есть с одной стороны — обшитые горбылем стены и пол, покрытый медвежьей шкурой, стол под скатертью, скамейки с табуретками, иконы по обе стороны окна с кадилами. С другой — ветви с сухими листьями, свисающие вниз из-под невидимого потолка, окна, больше напоминающие витражи… Режиссер прочитал «Анну» как реалистическую драму, но мало того, он поставил Клавдиева так, как в годы перестройки и в первой половине 90-х ставили в провинции Вампилова, да ладно бы еще Вампилова, а то Слаповского какого-нибудь, «Женщину с той стороны» или нечто в том же роде. Актеры — талантливые, честно отрабатывая задачу — говорят медленно, с паузами, с придыханиями: про такую, наверное, манеру когда-то «старорежимные» ценители скептически говорили — «шептальный реализм». В этом «реализме», правда, совсем уж чужеродными элементами звучат слова, однокоренные со словами «срать» и «ебать», при том что их не так уж и много, просто в эстетике, которая больше подошла бы «Вечно живым», а еще больше — «Прощанию с Матерой», они производят впечатление чего-то случайного и нелепого. И если бы героиня вместо того, чтобы протирать стол да креститься на иконы, продемонстрировала бы хоть раз, ну к примеру, позу йога, или, не знаю, взяла в руки микрофон и спела что-нибудь из Земфиры, что ли — и то было бы ближе к сути дела.

Комедийность, заложенная в пьесе, ведь не противоречит вовсе «серьезности» авторского замысла. «Анна» — отнюдь не «стеб» в чистом виде, и не постмодернистский микс из цитат и реминисценций. Поджигателем оказывается «тот, кто слушает спящих», он же местный гинеколог, рассчитывавший, по его признанию, что если ад, в котором живут персонажи Клавдиева, наконец-то сгорит дотла, то уцелевшие вынуждены будут хотя бы ради физического выживания взяться за ум и сообща что-то строить заново, а пока построят, глядишь, от остатков прежнего страшного мира и не останется ничего. Мечтателя-гинеколога, конечно, Анна убьет, и дело ограничится перестрелкой, где, вероятно, основные действующие лица погибнут, но мир-ад останется и будет существовать всегда в неизменном виде — вывод невеселый, но мудрый и убедительный. Однако это вовсе не отменяет иронично-пародийной формы, в которую он облечен. Достаточно вспомнить другую клавдиевскую пьесу — «Собаки якудза», просто уморительную и от начала до конца пародийную, но при этом дающую возможность поднимать проблемы, которые по привычке до сих пор принятно называть «общественно значимыми». И если бы эти проблемы неожиданно выскакивали по ходу гротескно-фарсового действа, как чертики из табакерки — тогда бы они производили должный эффект, имели бы вес. Но когда с первых секунд и до последних из «Анны» делают «Тетю Аню», в сравнении с которой и «Дядя Ваня» покажется комедией положений, демонстрируя полную глухоту к исходному тексту, тут уж не до абстрактных «проблем», тут проблемы конкретные и житейские: чтобы выстрелы не оглушили и чтобы на постоянно жрущих перед носом артистов не слишком противно было смотреть.

Читать оригинальную запись

Читайте также: