заглянем в лицо трагедии: «Медея» по Сенеке, Ж.Аную, И.Бродскому в МТЮЗе, реж. Кама Гинкас

На вечер понедельника планы были самые неопределенные: пойти на «Смерть жирафа» в Лабораторию Дмитрия Крымова или на «Ромео и Джульетту» Театра Виктюка, причем то и другое я уже видел. Про «R&J» одна рецензентка написала, что для того, чтобы в полной мере оценить эту постановку, надо либо очень сильно любить театр, либо очень сильно любить мальчиков. Вероятно, я люблю театр недостаточно сильно, поэтому склонялся все-таки в пользу «Смерти жирафа». Но позвонил в литчасть ТЮЗа узнать насчет предстоящей премьеры «Медеи», узнал, что Гинкас поставил дополнительный прогон днем раньше, чем планировалось ранее, и все вопросы сразу отпали.

Я знал, что Гинкас любит устраивать рабочие прогоны для студентов — молодежь на них пускают запросто, не спрашивая документов, а бабкам-халявщицам, напротив, дают от ворот поворот. Но впервые присутствовал при том, как после прогона Гинкас в режиме жесткого блица опрашивает публику на предмет ее впечатлений, задавая вопросы очень конкретные и не на понимание спектакля, а чисто прикладного характера: где было скучно, что раздражало и т.п. Неблагодарное дело — отвечать на такие вопросы, как бы режиссер не уговаривал высказываться смело и честно. Да и что говорить? У меня такого желания не возникло, да я и сейчас не могу сказать о спектакле ничего содержательного.

Нет, конечно, можно подбирать определения сколь высокопарные, столь и банальные: Гинкас — гениальный режиссер, Гордин — великолепный актер, Карпушина раскрылась с неожиданной стороны и т.п. Можно говорить, как удачно Сергей Бархин вписал в пространство, обнесенное стеной с обкрошившейся кафельной плиткой, траченую эрозией то ли скалу, то ли лестницу античного архитектурного памятника, и подчеркнуто современные бытовые детали — плиту, утюг, коляску — но можно и наоборот, припомнить другие похожие сценографические решения со скалами и кафелем по отдельности в сочетании, то и другое будет справедливо, то и другое — несущественно. Или пойти от конкретных режиссерских решений: Креонт-Ясулович постоянно заглядывает в извлеченные из папки бумаги, сверяет свои поступки с документацией, с предписаниями; Язон заявляется с авоськами из «Елисеевского», полными сосисок, колбас и прочей снеди; сама Медея, не выпуская из рук нож, чистит картошку, затем, говоря о сопернице, разделывает куриную тушу, тем же ножом перерезает горло детям-пластиковым пупсам, укладывает их в пластиковые лотки и топит в бассейне и, разлив в воду горючее из бутылки, поджигает его горелкой, устраивая такой пожар, какого на театральной сцене лично я не видел еще никогда в жизни; и после всего этого, облачившись в золоченый костюм фантастической птицы и пристегнувшись к тросам, улетает прочь, оставляя старую няньку (Галина Морачева) вспоминать о простых житейских радостях.

Можно, наконец, заметить, насколько естественно в спектакле сосуществует проза с поэзией, древность с современностью — как на уровне текста, так и на уровне пластики, и художественного оформления. Ануй позволяет представить себе архаичный мифологический сюжет как актуальный и бытовой, Бродский, но уже на ином уровне, выводит эту актуальность во вневременной план, на уровень универсальных обобщений. Благодаря таким пересечениям пространств и эпох неожиданно проясняются задним числом и какие-то моменты предыдущих постановок Гинкаса, до сего дня остававшихся для меня непонятными, в частности, что касается «Роберто Зукко». Кстати, Роберто Зукко с Медеей — родня по линии Солнца.

Но говорить не хочется, хочется помолчать. В конце концов, мне с этим спектаклем жить дальше. Для себя я на рациональном уровне сформулировал одно: Медея, как это вообще свойственно героям Гинкаса, сама выбирает судьбу трагической героини, ее трагедия — ее триумф (Язон — Медее: «Я не могу сказать тебе: будь счастливой. Будь сама собой»), и эта тема у Гинкаса возникает постоянно на самом разном материале, от сказочного до документального: что влечет к смерти Пушкина? за что казнят декабристов? почему погибает счастливый принц? каковые мотивы убийств, совершаемых Роберто Зукко? Рухнем в объятья трагедии с готовностью ловеласа.

Лицо ее безобразно! Оно не прикрыто маской,
ряской, замазкой, стыдливой краской,
руками, занятыми развязкой,
бурной овацией, нервной встряской.
Спасибо, трагедия, за то, что ты откровенна,
как колуном по темени, как вскрытая бритвой вена,
за то, что не требуешь времени, что — мгновенна.

Кто мы такие, не-статуи, не-полотна,
чтоб не дать свою жизнь изуродовать бесповоротно?
Что тоже можно рассматривать как приплод; но
что еще интереснее, ежели вещь бесплотна.
Не брезгуй ею, трагедия, жанр итога.
Как тебе, например, гибель всего святого?
Недаром тебе к лицу и пиджак, и тога.

Читать оригинальную запись

Читайте также: