«Волки и овцы» Табакерка

Спектакль, обреченный на успех, как мне кажется. Его будут ругать за бьющую сексуальность танцев, подразумевающих любовные утехи главных героев, за неуважительное отношение к церковным таинствам, за издевательство над святынями (Островский – наше «все» глубинно-русское, традиционное, словом, на откуп Малому и точка), за немецкий музыкальный ряд 30-х – 40-х, за уничижительное отношение к русской пьющей – спивающейся, но такой широкой и раздольной душе, не терпящей труда, рационального подхода… Да, мало ли за что его еще будут ругать, ведь от потрясания кулаками и многословия интерес только подогреется.

Спектакль трех цветов. Белое-черное-красное. (Нет, существует еще серый, т.е. никакой, промежуточный, переходный цвет. Светло-кремовый, как вариант белого. ) Половина сцены белая, половина – черная. Посередине крестом ярко-красная дорожка. Стулья в стиле дачной мебели: легкие, летние, спинки – дуги. Тоже – белые и черные. Стулья многофункциональны. Повесили на крюк – вот и икона, на которую можно молиться, креститься (Беркутов потом подарит Мурзавецкой особо ценную «икону в золотом окладе», правильно, стул, выкрашенный золотой краской). Перевернули, в ножки воткнули свечи – подсвечник – канделябр. Стулья и диван, стулья и шкаф, стулья и котомки на спинах побирушек, стулья и пяльцы, стулья и «тройка» лошадок: актеры в шинелях – шапках солдат времен первой мировой, только не русских солдат, немецких, встанут на колени, улягутся пузенями на сидушки, просунут головы в «отверстия» спинок – эге-гей, залетныяяя.

Белый – цвет «овец». Черный – цвет «волков». Красный… С ним сложней. Он вкрапляется в черно-белый мир то пасхальным яичком, то яблочком, то рубахой разухабистого мерзавчика Горецкого (Фомин), которому для любимой, в её честь, особенно сладко подлость сделать, то галстуком Беркутова (Угрюмов), то страстным нарядом – помадой, проснувшейся для любви и страсти Купавиной (Ленская), то томиками благочестивых книжец… Что он несет, цвет крови? Жизнь, волю, страсть? Он разделяет белое и черное, им оно соединяется.

Музыка… Начинается с пасхального канта, кантом же и закончится, но, да-да, но он будет тонуть, забиваться немецкой музычкой. Не хватит у него ни силы, ни полетности, ни внутренней энергии, внутренней убедительности, безусловного права на существование.

Немецкая музыка тридцатых – сороковых. Разная – разная. Рисующая определенную эпоху. Ставящая вопросы, на которые сначала трудно найти ответы. С какого, простите мне мой энергичный русский, хрена запущен именно этот звукоряд. Да этот спектакль Богомолова, как и Отцы и дети, Старший сын, Театральный роман, тоже не имеет точной приписки к определенному временному отрезку. Время – условность. Предметы быта, одежда, музыка размывают границы, история становится всегдашней, вечно актуальной. Но «Волки и овцы» теряют еще и приписку к определенной стране. И название — Петербург, на которое так радостно реагируют зрители, видя в реплике любимую нынешнюю шуточку на приход питерских «во власть», ничего не определяет. Скажите, где происходят события? В райончике компактного расселения русских эмигрантов в каком-то провинциальном немецком городке? Ах, как похож Славик, человек Беркутова (Чепурченко) на вышколенного до роботообразного состояния гитлерюгенда! Ах, как быстро превращается Беркутов из «Штольца» в одного из руководящих сотрудников национал-социалистического движения. Такая уж ассоциация, что выросло, то выросло, что проассоциировалось, то проассоциировалось.

Или мы все-таки на нашей многострадальной Руси, в которой Апполоны Мурзавецкие (Куличков) вылетают из армии за поросячьи штучки, несовместимые с офицерской честью, убивают время псевдо-охотой да жесточайшей пьянкой (причем костюмчики у них уже немецко-тирольские); их ханжащие, сдвинутые на благочестии тетушки (Хайруллина), на самом деле страстно блудят, лгут, мошенничают, занимаются подлогами и оговорами; молодые бессмысленные вдовушки — «травоядные» (Ленская) тешат плоть, позволяют себя обирать всем кому не лень; молоденькие многоопытные барышни (Чиповская) маскируются показной скромностью, холодно и хищно высматривая «самца-жертву»; управляющие (Фисенко) воруют, воруют и еще раз воруют, не забывая ублажать «большой и чистой любовью» и обворовываемых, и подельников-заказчиц, и вечно «брюхатую» тихую женушку; богатые и честные помещики (Ильин), бегут, как черт от ладана, от забот, обязанностей, ответственности семейной жизни – хлопотно, напряжно, и разбухают, разъедаются от снулой, спокойной, скушной жизни, в которой день похож на день… И в этой России никто никого не любит. Они не умеют любить. Они называют словом любовь что угодно. И единственное любящее верное существо на весь человеческий паноптикум, на всех «волков и овец» — Тамерлан (Сексте) – сучка Апполона Мурзавецкого, давшего ей мужское имя с большого бодуна, а с чего иначе. Именно на ней женится в кошмаре Мурзавецкой Апполоша. Именно её – верную и любящую – пристрелит строго функциональный Славик. (Забавно, Славик – служит, Тамерлан – служит. Два «пса», только собака человечней.) И в собаку же превратится Апполон в финале, чтобы покружив, покружив, улечься бубликом на шинельке, жалобно поскуливая, оплакивая убитую подругу, а потом отчаянно взвыть на луну.

Россия, мать… моя, что с тобой произошло?

Кстати, волки местного разлива – мелкие шавки перед матерым волчиной Беркутовым (Угрюмов). Страшный персонаж. Своей мимикрией, своим улыбчивым спокойствием, за которым сталь, холодное дуло револьвера, каток – проедет, превратит в тряпочку, не обернется, если, конечно, человечек бесполезный попадется. А если может на что-нибудь сгодиться – сломает, подломит под себя, но опять — с таким ослепительным и улыбчивым спокойствием. Человек без души и сердца. Человек расчет.

(Бобик сдох, от таблеток и днем хожу дурная, дурная, а к ночи – дайте мне горизонтальную поверхность, я упаду и вырублюсь. Если получится, не факт, что завтра, попросили законспектировать учебник философии, вспомнить золотое студенчество-аспирантство, попробую поговорить по сценам.

Сразу скажу, очень понравились актерские работы. )

Читать оригинальную запись