«Война и мир. Начало романа» по Л.Толстому в Мастерской П.Фоменко, реж. Петр Фоменко

Даже если бы Фоменко ставил этот спектакль сегодня, а не семь лет назад, он наверняка сумел бы устоять перед искушением превратить салонно-патриотические эпизоды в плакатную сатиру — хотя искушение это невероятно велико: и речи старого князя Болконского, и уж тем более истерическая любовь Анны Павловны Шерер к государю-ангелу так и провоцируют весьма недвусмысленные ассоциации. Тем не менее спектакль по мотивам романа, казалось бы, насыщенного политической и идеологической проблематикой, стоит не просто в стороне от этих вопросов — он выше. Не в том смысле, что историософия Толстого выброшена напрочь — она присутствует, поскольку у Толстого она существует не только в чистом виде (хотя в чистом виде тоже — пресловутый эпилог, который никто якобы не читает; ну не знаю, в нашем классе из 32 учеников двое прочитали), но и вплетена в сюжетные линии, в том числе сугубо на первый взгляд «мирные» таким образом, что выбросить ее невозможно, как ни старайся. Фоменко и не старается — но не отходя от воззрений Толстого на общество и историю, поднимается над ними и рассматривает их пристально, и в то же время чуть сверху. Такой угол зрения позволяет ему без излишних вольностей по отношению к персонажам романа и даже при всей искренней к ним симпатии не идти на поводу у писателя с мышлением редкостно тоталитарным (не по характеру взглядов, а по методу их изложения и подачи), а создавать собственный, оригинальный театральный текст.

Как обычно быт, история и психология у Фоменко подаются через призму игровой условности, причем в «Войне и мире» степень этой условности, пожалуй, чуть выше обычного. Вплоть до того, что время от времени персонажи раскрывают огромные фолианты и «зачитывают» оттуда некоторые пассажи толстовского романа. И если построенная от начала до конца на этом приеме недавняя «Битва жизни» Женовача смотрится довольно монотонно, то «точечное» использование такого хода придает тяжеловесному стилю Толстого легкость, спектаклю — дополнительное измерение, а эмоциям персонажей — иронический оттенок. Это особенно важно еще и потому, что фаталистическая историософия Толстого у Фоменко не то что подвергается радикальному переосмыслению, но оборачивается как бы своей «изнаночной» стороной. Действие начинается с «пролога», в котором Пьер Безухов, перескакивая со стула на стул, размышляет: «Какая сила движет народами»? По Толстому эта сила — безлична и до конца непостижима, история развивается так, как она развивается, и воля отдельной личности, сколь угодно выдающейся, никак на нее не влияет. Почти четырехчасовой спектакль Фоменко состоит исключительно из сцен «мира», действие обрывается уходом князя Андрея на войну с Наполеоном, то есть, не считая старика Ростова, «все еще живы», даже беременная Болконская. В этой незавершенности — особая привлекательность спектакля, все главные герои пока еще очень молоды, а, как говорил другой Толстой по поводу персонажей своего недописанного «Петра Первого», «что я с ними со старыми делать буду?». Первый акт — петербургский, второй — московский, в третьем дело происходит в поместье Болконских в Лысых Горах (отчасти именно подобный пространственно-географический расклад позволил Белинскому назвать пушкинского «Евгения Онегина» «энциклопедией русской жизни») — композиция стройная, почти совершенная, разве что сцена бала Ростовых с музыкально-танцевальной «пасторалью» выглядит милым дивертисментом, которому отведено непропорционально много места. Но так или иначе речь постоянно заходит о войне, о Наполеоне, об Александре, об идее «вечного мира» и ее утопичности. Решаются вопросы о наследстве и о юношеской влюбленности, но поразительным образом эти мелочи каким-либо образом непременно входят в соприкосновение с глобальными историческими процессами. Оказывается, не только «великие» люди вроде Наполеона, но и самые что ни на есть простые, даже мелкие во всех отношениях, хоть чуть-чуть да влияют на «большую политику». Не только властелины мира, не только «властители дум», но каждый человек, его страсти — низменные, плотские, корыстные, или, напротив, возвышенные, религиозные, поэтические — определяют ход истории, поскольку составляют ее пусть крошечную, но существенную часть. Князь Андрей надевает на голову в качестве шлема медный таз — совсем как Дон Кихот. Лейтмотивом спектакля звучит песенка «Мальбрук в поход собрался». Замечательно смотрятся фигуры-тени на занавесе, представляющем собой карту Европы начала 19 века.

В многофигурном и многоплановом спектакле с большим количеством сюжетных линий многим из исполнителей достается по несколько ролей, но индивидуальность персонажей от этого ничуть не страдает, для всех найдены неповторимые черточки, штрихи — до мелочей, до интонаций, но фонетических особенностей речи: нередуцированные предударные гласные у Курагиной-Джабраиловой (надо думать — влияние французского) или чуть сильнее нормативного огубленные согласные у Болконской-Кутеповой. Вообще женские актерские работы в «Войне и мире» затмевают даже самые удачные мужские (хотя Карэн Бадалов очень хорош в роли старого князя Болконского, но другие персонажи у него выходят менее выразительными; и для Кирилла Пирогова роль Николая Ростова — не самое выдающееся достижение). Правда, Агуреева больше не играет Наташу Ростову — но Строкова тоже замечательная. А лучше всех, конечно, Тюнина. У нее и перевоплощений, кажется, больше, чем у всех остальных, причем совершенно контрастных: от Анны Павловны Шерер до Марьи Болконской. И во всех она одинаково убедительна.

Читать оригинальную запись