«Он был титулярный советник…» («Записки сумасшедшего» Н.Гоголя), реж. П.Фоменко

Есть все основания говорить об отдельном «авторском» варианте «петербургского мифа» применительно к спектаклям Мастерской Петра Фоменко: «Египетские ночи», петербургские эпизоды «Войны и мира» и «Семейного счастия», «Записки сумасшедшего», «Белые ночи» — Пушкин, Гоголь, Толстой, Достоевский, полный комплект. И не просто стандартный набор — эти спектакли («Белые ночи», правда, ставил ученик Фоменко), при всем различии исходных сюжетов, составляют некий единый театральный мета-текст, эпиграфом к которому могло бы служить четверостишие из последнего стихотворения Блока:

Наши страстные печали
Над таинственной Невой,
Как мы черный день встречали
Белой ночью огневой.

Это «текст» о «странностях любви» в первую очередь. И хотя «Записки сумасшедшего», казалось бы, совсем о другом, а любовная тема там хоть и присутствует, но в виде карикатурном и не на первом плане, у Фоменко в центре внимания оказывается именно она. Отсюда и замена авторского названия на другое, травестированно-заземленное, заимствованное из городского романса, который становится музыкально-поэтическим лейтмотивом представления. Еще один лейтмотив — тема «Хабанеры» из «Кармен» Бизе (вполне осознанный анахронизм). История фоменковского Поприщина — это история его несчастной, сумасшедшей любви к директорской дочке. При этом Поприщин — отнюдь не романтический персонаж, напротив, он скорее отталкивает с самого начала чем вызывает сочуствие. В начале спектакля он уже — сумасшедший, и уже помещен в лечебницу, где больничная койка служит его в рассказе о предыстории болезни и чиновничьим столом, и подиумом для «выступлений». А другой основной элемент сценографии — лестница, упирающаяся в потолок (этот же мотив использован в «К.И. из Преступления» Гинкаса, тоже «петербургском» спектакле — но гораздо более выразительно и внятно).

Из всех постановок и экранизаций «Записок сумасшедшего», которые я видел, самая запоминающаяся — телеспектакль с Евгением Лебедевым в главной роли. Лебедев играл трагедию. Анатолий Горячев — хороший актер, но его герой — не трагический, и даже не трагикомический, потому что комизм в нем лишен трагедийного подтекста, это гротеск, но гротеск отталкивающий от персонажа, а не делающий его сложным и внутренне раздвоенным. (Собственно, уже одно то, что Поприщина мы изначально находим в психушке, способствует такому восприятию). Он эффектно выдувает воду изо рта фонтанчиком, предварительно наглотавшись ее из носика медного чайника, и лихо рвет красную ткань на облачение испанского короля, он сильное впечатление производит, когда шляпкой на палочке показывает женских персонажей, а на себя напяливает парик из сена и поверх него цилиндр — но Горячеву не хватает харизмы, чтобы представить Поприщина во всех его проявлениях, и психопаталогия доминирует. И потому, когда в финале звучит пронзительный монолог (знаменитое «струна звенит в тумане» и прочее) — это кажется неорганичным, к тому же абсурдный контрапункт к этому поэтическому монологу — замечание про шишку под самым носом у алжирского дея — режиссер и исполнитель выносят за рамки основного действия, оставляют «на поклон».

Такой вариант — тоже вариант, и имеет право на существование, и, безусловно, заслуживает внимательного и уважительного отношения, тем более, что в рамках собственного замысла Фоменко и Горячев выстраивают спектакль с безупречной точностью. Просто в нем в значительной мере уходит гоголевский подтекст. Ну недостаточно для трагедии Поприщина только лишь того, что из-за разницы в социальном статусе директорская дочка и его папаша предпочли в качестве жениха камер-юнкера, а не титулярного советника. Да и можно ли назвать в полном смысле слова любовью увлечение существа столь ущербного, как Поприщин в исполнении Горячева?

Читать оригинальную запись