«Конек-горбунок» бр. Пресняковых в МХТ им. А.Чехова, реж. Е.Писарев

Месяца за два-три до премьеры «Конька-горбунка» я услышал: «если Пресняковым хорошо заплатить, они, оказывается, могут писать и без мата». Якобы эта фраза гуляла по Художественному театру, причем передавали ее без тени иронии, хотя я ее поначалу воспринял как шутку. Так или иначе, но Табаков действительно сильно рисковал с этим проектом. Тем значительнее его победа. К спектаклю можно придираться по мелочам, но общее впечатление от него не просто благоприятное. МХТ удалось декларацию о необходимости сделать качественное и дорогое, но доступное и непошлое, интересное детям и взрослым, при этом не совсем пустое зрелище, претворить в реальный театральный продукт. Декларации доводилось слышать и раньше, продукт, соотвествующий им, получился на моей памяти впервые.

Прежде всего авторы пьесы избежали двух самых опасных соблазнов: они не превратили сказку Ершова в отвязный постмодернистский стеб, но и не ограничились пересказом исходного сюжета на современной лад. Это не значит, что они явили миру шедевр. Пресняковский «Горбунок» — вполне средней добротности тюзовская пьеска с умеренными постмодернистскими замашками (иногда явно лишними; к примеру, отец на предложение спрятать поле в доме говорит, что у них там уже вишневый сад спрятан, куда ж еще и поле засунуть…; «Я поехал на базар…» — докладывает Царю Городничий — «И купил мне самовар?» — подхватывает царь). Постановка Писарева тоже не блещет супер-оригинальными решениями. И актеры не демонстрируют ничего сверхъестественного. Но одно сошлось с другим так удачно, как редко совпадает даже у великих актеров с крупными режиссерами, берущимися за гениальную драматургию.

Ключевой для концепции пьесы момент — «дежурство» Ивана-дурака в поле, где он встречает Небесную Кобылицу. Размышляя на досуге под звездным небом, Иванушка задумывается над тем, что, вероятно, там, наверху, есть другой, небесный Иван, который караулит звезды точно так же, как он, земной Иван, стережет отцовский урожай, и хорошо бы им с ним поменяться местами, на небе-то, поди, интереснее. Тут и появляется волшебная кобылица с подарками. А в финале, когда царь сварился в молоке, а Иван похорошел и получил в жены Царь-девицу, действие вновь возвращается на поле. Оставлять зрителя в полной уверенности, что Ивану все лишь приснилось, было бы, разумеется, жестоко и нечестно, поэтому оказавшемуся «в кругу семьи», с отцом и раскаявшимися старшими братьями Ивану все же достается и Царь-девица, и все остальное — но торжество, как говорится, испорчено. И это к лучшему — сусальная развязка показалась бы неуместной в этой современной и, при всей «истинной веселости», довольно жесткой сказочке. Можно, конечно, вспомнить, как «Конька-горбунка» пытался ставить когда-то в Ленинградском ТЮЗе Анатолий Праудин — естественно, я не видел сам спектакля, который к тому же быстро прикрыли, но помню праудинские рассуждения в интервью на тему, что Горбунок — сын Небесной Кобылицы от Ивана-Дурака. Братья Пресняковы — филологи, а мотив сакрального «брака» Неба и Земли в сказке действительно присутствует. Но то ли Праудин перегнул палку, то ли время для подобных экспериментов тогда еще не пришло, а Праудина вышибли из питерского ТЮЗа, сейчас он, кажется, ставит в основном в провинции (три года назад я смотрел его омских «Чудаков» Горького, хороший, кстати, был спектакль). Пресняковы, несмотря на репутацию, не стали заходить так далеко, припрятали свой радикализм для более подходящего случая, но и совсем закрывать глаза на сомнительное происхождение Горбунка не стали. И в результате выиграли. У них завистливые братья обманом отправляют Ивана на дежурство и дарят ему «в помощь» волшебное перо Жар-птицы и чудесного Конька. Перо, правда, обычное, гусиное, а Конек — деревянный. Но Иван — существо простодушное, верит в их чудесную силу — и вера действительно помогает ему творить чудеса. То есть не жертвуя сказочностью сюжета Пресняковы дают волшебным событиям возможное рационально-психологическое истолкование, а как понимать случившееся — оставляют на выбор зрителю.

Другой принципиальный драматургический ход касается непосредственно заглавного героя. Судьба Конька-Горбунка отчего-то никого никогда не волновала, хотя у Ершова есть намек на то, что Горбунок-то, на самом деле, пожертвовал собой ради Ивана и при последнем сказочном испытании — молоком и кипятком — погиб. Но на радостях этого не заметили герои, не замечали особо и читатели. Опять-таки делать из Конька трагического героя, а из сказки — античную драму братья-постмодернисты не стали. Но судьба Конька у них все-таки не пропала из поля зрения. «А где конек?» — задаются вопросом герои, когда, казалось бы, должны от свалившегося на них счастья забыть про все на свете. Конек гибнет и… снова становится деревянной игрушкой, которую в начале подарили Ивану братья. А актер, игравший Горбунка, произносит уже не от себя, а от театра, от авторов, последнее обращение к зрителю: «Кто-то слушает новости, кто-то тешится сказками…»

Это финальное противопоставление неслучайно. Сатира Пресняковых условна, безобидна и не метит ни в кого персонально, ни даже в некую конкретную политическую ситуацию. Тем не менее она далеко не беззуба. Ее острота связана не с шуточками на актуальные темы, но с культурной традицией: Пресняковы были бы не Пресняковы, если бы упустили ее из виду. В пьесе, помимо использования фрагментов собственно ершовского текста, цитируют и обыгрывают другие стихотворные сатирические сказки — от Пушкина до Чуковского и Филатова. Кроме этого, Пресняковы очень своеобразно трактуют мотив волшебного путешествия Ивана на небо, к Солнцу и Месяцу — бюрократия Небесной Канцелярии оказывается не менее неповоротливой и нелепой, чем земная, царская, где вокруг царя-батюшки вьются тупой генерал-солдафон и интриган-спальник. А под занавес все дружно запевают:

Слава, слава Горбунку,
Слава Ваньке-дураку,
В нашем царстве-государстве
Все немножечко ку-ку

— ничего вызывающе «подрывного», однако филатовские ритм и интонация угадываются без труда. Кстати, современные стихотворные вставки легко стыкуются с использованными фрагментами первоисточника (хотя стилистические различия и дают о себе знать), и тексты музыкальных номеров, написанные Кортневым, вписываются в драматургию спектакля так же легко. Музыка симпатичная, ненавязчивая, слегка старомодная — она выдержана в эстетике не столько мюзикла, сколько традиционной советской оперетты, и, к примеру, трио братьев в первом действии почти точно повторяет по мелодике (псевдофольклорная аранжировка скрадывает это очевидное сходство лишь отчасти) хитовый дуэт Императора и Мурышкиной из «Левши» Дмитриева: «Помню я еще молодушкой была…» (и между прочим, куплеты Рацера и Константинова были все же получше кортневских). При таком качестве материала — не блестящем, но достойном — вся ответственность за результат ложится на режиссера, сценографа и исполнителей.

Сценографическое решение Зиновия Марголина заслуживает всяких похвал. Замечательно придуман летательный аппарат для Ивана и Горбунка, выдолбленный из бревна, с деревянным пропеллером спереди и топором вместо хвоста сзади. Ладья с мотором, на которой плавает Царь-девица, ничуть не хуже. Самая эффектная находка — конечно, Рыба-Кит: огромная, почти во всю сцену, деревянная конструкция, взмывающая кверху, когда надо показать жизнь на дне Моря-Окияна, и погружающаяся вглубь, когда превращается в «остров», на котором пляшут крестьяне. При этом Рыба-Кит — это не только здоровенная деревяшка, но еще и мужик с рупором, этакий боцман-уголовник (ведь Рыба-Кит за плечами имеет уголовное прошлое — он глотал корабли, за что и был осужден Солнцем). Лучший эпизод представления — безусловно, подводный: Рыба-Кит объявляет поиски утерянного перстня царь-девицы, перстень находит задира-Ерш, Щука вынуждает его жениться на ней, а за находку перстня Кит делает Ерша морским министром. Подводная братва веселится зажигательно, в отличие от канцелярии Солнца — «солнцевские» сидят чинно и подпевают боссу хором. С костюмами дело обстоит не так безупречно: подобие «валенков» на головах у Кобылицы еще ничего, а вот «восточный» наряд Царь-Девицы ставит в тупик. Правда, наряжать Ирину Пегову — вообще задача не из легких.

Писарев как режиссер звезд с неба не хватает. Если авторы играют с литературной традицией, то постановщик — с кинематографической, причем как с классическими «взрослыми» комедиями сталинских десятилетий, в первую очередь фильмами Пырьева, так и с детскими киносказками Роу, Птушко и другими. Не чурается при этом пошловатых банальностей (если бы Конек перед полетом не затягивался — спектакль хуже бы не стал), но удачный кастинг сделал свое дело. Можно предположить, Писарев в выборе актеров находился под строгим контролем Табакова, тем более, что до последнего ходили слухи: Табаков сам хочет играть Царя. В итоге он его так и не сыграл, хотя для меня, например, он остается лучшим исполнителем «Конька-Горбунка» как чтец. К сожалению, записи его телевизионного моноспектакля по сказке Ершова у меня нет, но в детстве я смотрел ее так часто (а сейчас почему-то ее не повторяют), что наизусть выучил табаковские интонации и точно помню, где он делал паузы, а где переходил на визг, как, например, в речи взбешенного Царя: «Что-о-о?! Рядиться мне с тобою?!!» Нынешний спектакль по составу практически целиком молодежный, ансамблевый. В массовке, где у каждого по несколько ролей (крестьяне, подводные и небесные жители), все равно выделяются индивидуальности: Зорина, Панчики. Но, конечно, особое внимание — главным персонажам.

Единственный выбор, который вызывает много вопросов — это Ирина Пегова. Она играет и Кобылицу, и Царь-Девицу, который по сюжету Пресняковых отождествляются. Это ее героиня дарит Ивану-Дураку двух коней (тоже те еще кобылы) и волшебного Конька, а впоследствии, оказавшись родственницей небесных светил, выходит за него замуж. Пегова — замечательная актриса, кто спорит. Но — может, это субъективно — не с ее бы телосложением преображаться из лошади в царевну. А она по ходу спектакля, представ перед Царем-Батюшкой, вынуждена еще и плясать подобие «танца живота» (к счастью, в закрытом сарафане, но все равно — зрелище не для слабонервных). Ну да ладно, может, полнота подчеркивает «царственность», пускай. Но для чего она так усиленно «окает», говорит «чаво» и все в таком духе? Когда подобный псевдонародный говорок звучит в речи отца Ивана-Дурака — это тоже несколько фальшиво, но все же отчасти оправданно. Когда у Рыбы-Кита обнаруживаются украинские (или южно-русские) интонации, а у Щуки — одесские — это пусть и не слишком неожиданно, но все-таки весело. А уж Царь-девице — совсем не к лицу. Но не исключено, что именно такая Царь-Девица и задумывалась авторами, режиссер же лишь следовал их замыслу: во всяком случае, когда Иван и Горбунок видят ее в лодке, они вовсе не признают в ней невиданную красавицу и позволяют себе насмешки над ней, так что девушка даже изволит обижаться.

Иван-Дурак у Аркадия Киселева получился слишком уж «дурачком». Братья у него — «мажоры» и модники (особенн средний — Роман Гречишкин, с залаченным чубом и выстриженной стильной бородкой), а он — ну совсем простофиля. Такое решение образа тоже возможно, но если бы вместо такой простоты добавить герою романтизма и «породистости», вышло бы интереснее, а суть конфликта никуда бы не пропала. Царь Сергея Беляева — мягкосердечный, но слабоумный жиртрест, самодур, но по-своему милый. Злодей здесь не он, а Спальник-Эдуард Чекмазов, которого режиссер в первом действии излишне демонизировал, превратил в настоящее исчадье ада, тогда как во втором действии Спальник оказывается совершенно беспомощным. Как не стоило делать из Спальника Сатану, так и отца Ивана не следовало превращать в старичка из советских детских утренников — в яркое современное шоу, каким получился «Конек-Горбунок» Пресняковых, он вписывается не очень органично. Небесная канцелярия вышла откровенно фарсовой, хотя Павел Ващилин играет Солнце именно таким истеричным и безответственным бюрократом-самодуром, каким нужно, чтобы возникли ассоциации с самодуром-царем (совсем без анархистского пафоса сказочка оказалась бы пресной, тут главное — знать меру). Эта ассоциация важна, потому что «небу не говорят прощай, небу говорят только до свидания», и сварившийся в молоке царь «уходит на повышение».

Главная и самая неожиданная актерская работа в спектакле — Конек-Горбунок в исполнении Сергея Медведева. Ищи не в труппе МХТ, а по всей Москве — лучше кандидатуры на роль не найдешь. Первым Медведева, если не ошибаюсь, заметил шесть лет назад Серебренников — студентом тот сыграл небольшую роль в «Терроризме». Потом играл много, часто эпизоды, но всегда запоминающиеся — например, убитого петлюровцами еврея в «Белой гвардии» Женовача. Конек-Горбунок — это, само собой, далеко не Холстомер, и Сергей Медведев пока еще далеко не ЕвгенийЛебедев, тем не менее такое сравнение с легендарной работой, пусть оно пока и не в пользу Конька-Горбунка, мне кажется оправданным и уместным. Щуплый, с просвечивающими ребрами Медведев на крошку-Конька подходит идеально и особенно трогательно выглядит в летных очках на бревне с пропеллером. Правда, Медведев плохо поет (неважно поют в спектакле многие, но вокально Конек, увы, проигрывает всем), зато пластика у него великолепная (кстати, хореография в спектакле вообще на редкость удачная). Необычность этого «Конька-Горбунка» как раз в том, что он выполняет здесь не просто, если прибегать к терминологии академической фольклористики, роль «волшебного помощника», но действительно становится главным героем, приносит себя в жертву, но оставляет за собой последнее слово.

Читать оригинальную запись