«Женитьба» Н.Гоголя в «Ленкоме», реж. Марк Захаров

Почитаешь критику — плакать хочется: мол, совсем Захаров утратил и режиссерскую хватку, и ощущение времени, поставил антрепризного типа комедию со звездами, где каждый из восьми народных артистов (трое — Янковский, Броневой и Чурикова — еще Народные СССР) если и не тянет одеяло на себя, то по крайней мере отыгрывает свои сольные номера и этим ограничивается, а смысла, концепции, идеи, «сверхзадачи» в спектакле днем с огнем не сыскать.

Никто не обратил внимания, что в репертуаре «Ленкома» это уже вторая «Женитьба». В начале 90-х Захаров поставил «Женитьбу Фигаро» Бомарше — спектакль, о котором тогда писали взахлеб. В той «Женитьбе», начала 90-х, герои французской комедии в исполнении молодых актеров пробивались к счастью, преодолевали казавшиеся непреодолимыми препятствия и побеждали, женитьба же выливалась в революцию, со стрельбой из пушки и гологрудой Свободой, ведущей народ под триколором. В русской «Женитьбе» конца 00-х у престарелых героев в исполнении Народных и Заслуженных мэтров (актерские составы двух спектаклей пересекаются только благодаря Александре Захаровой — но и она с тех пор стала Народной) препятствий нет никаких — но ни свадьбы, ни фейерверков — ничего не происходит. В начале спектакля Подколесин (Виктор Раков — актер, которого я очень люблю, наверное, впервые сыграл на родной сцене такую знаковую роль; Резанов не в счет — она ему досталась с плеча Караченцова и после травмы Певцова) выходит к авансцене (такие приемы Захаров любит еще со времен легендарно-закрытого «Доходного места» середины 1960-х) и начинает жаловаться, что такая кругом скверность, не поменять ли что-нибудь, жениться, хотя бы… Проходит два акта, уже и конкурентов «расшвыряли, как котят», и невеста согласна, а Подколесин снова рассуждает — такая кругом скверность… и сигает от своих мыслей в окно. «Не человек — пародия на человека». Так можно сказать про любого персонажа спектакля. Как они некрасивы, нелепы, грубы, непредсказуемы в эмоциях — то кидаются друг на друга, то, наоборот, стараются подластиться, сваха (Инна Чурикова, для которой у меня не хватает слов, Инна Михайловна — явление неописуемое), которая должна угождать клиенту, смотрит на потенциальных женихов волком, а с невестой и вовсе обращается запросто: «Не кукуй, не кукуй, мать моя!»; бровастый и патлатый лейтенант-моряк Жевакин (Олег Янковский) рыдает по любому поводу; отставной пехотинец Анучкин (Александр Збруев) похож на старенького Крошку Цахеса — ножки тонкие, скрюченные, сам весь сморщеный, дерганый; у Яичницы (Леонид Броневой — он заметно сдал физически, но актер по прежнему великолепный) в чем душа держится — а он все высматривает, оценивает, боится прогадать. Ровно двумя «Женитьбами», в конце 90-х, Захаров поставил еще и «Мистификацию» по мотивам «Мертвых душ». В новой «Женитьбе» ощущаются смутные, но навязчивые параллели с «Мистификацией»: кто-то из героев напоминает Манилова, кто-то Собакевича… Но в «Мистификации», помимо «сатиры на человека», был еще и страшный символический образ ведьмы с мертворожденным ребенком афериста-Чичикова на руках. Агафья Тихоновна вроде бы не ведьма, а существо вполне безобидное — но это только на первый взгляд. Хотя она и на первый взгляд куда как неприглядна. И вот эта страхолюдина выбирает из претендентов, один другого хуже, самого недееспособного, и в результате остается совсем уж ни с чем.

А что, собственно, случилось, почему Подколесин вроде хотел жениться, а потом перехотел? Или не хотел с самого начала, а его Кочкарев настроил? Из всех других «Женитьб», которые я видел (эфросовской, конечно, не видел, а вообще посмотрел немало, даже на латышском языке однажды довелось), в связи с захаровской особенно вспоминается мхатовская постановка Романа Козака, давняя, еще времен Олега Ефремова. Внешне с нынешней ленкомовской премьерой у нее было много общего. Во-первых, звездный состав — Подколесина играл Гвоздицкий, Кочкарева — Калягин (кажется, это была его последняя роль в Художественном театре), а женихов — Невинный, Юрский и т.д. И в финале у Козака не только герой вылетал из окна, но и вся декорация — мебель, бутафория, утварь разная — парила в воздухе вместе с возвышенными мечтами Подколесина. В спектакле Захарова (художник — Алексей Кондратьев) тоже невесть откуда возникает мебель, в том числе «летающий» шкаф. Точнее, он не летает, а ездит, как лифт, но не возносит никого наверх, а наоборот, спускается вниз. Так и мысли Подколесина у Захарова устремлены не ввысь, подобно герою Гвоздицкого в спектакле Козака, а вниз. Глубоко-глубоко вниз. Опять же, не понимаю, почему, уважительно отзываясь о работе Сергея Чонишвили, в последний момент заменившего Абдулова в роли Кочкарева, никто из авторов попавшихся мне рецензий (а может они так на послепремьерный банкет торопились, что спектакль до конца не досмотрели?) не обратил внимание, как в последнем диалоге Подколесина и Кочкарева они вдруг меняются репликами, «путаются» в тексте. А после того, как Подколесин-Раков выпрыгивает из окна, разбивая стекло, появляется травмированный, на костылях и в гипсе, Кочкарев. Несколько месяцев назад я разговаривал с Виктором Викторовичем на предмет одной своей рубрики и заодно о многом другом, репетиции тогда выходили на финишную прямую, но до премьеры, даже предварительной, сыгранной в Самаре (где еще успел выйти на сцену Абдулов) было довольно далеко. Тогда Раков как-то странно (так мне показалось) выразился, что они репетируют главную роль «вместе с Абдуловым». Я сначала подумал, что они Подколесина будут в очередь играть, в разных составах. Потом, прочитав распределение ролей, решил, что Раков сказал «вместе», имея в виду дуэт, партнерство. И только теперь понимаю, о чем на самом деле шла речь.

Захаров поставил спектакль о раздвоении личности, где Подколесин и Кочкарев — единый персонаж, но в двух испостасях. Первая, подколесинская — рефлексирующая, по-своему даже обаятельная, но совершенно ни на что не годная. Вторая, кочкаревская, наоборот, не рассуждающая, действующая — но действующая от дьявола. На то, что Кочкарев — порождение нечистой силы, режиссер осторожно, с юмором, намекает с самого начала: то сваха заметит у героя рожки на голове, то невеста при его виде начнет креститься и чураться, ну а в конце он появится на костылях, как хромой черт во всей красе. Тогда, если Подколесин и Кочкарев — две стороны одной личности, все встает на свои места: и то, что у них одна сваха на двоих, и то, что один говорит другому: «ты не для себя женись, ты для меня женись!» и т.д. и т.д. И еще неизвестно, какая из этих ипостасей страшнее — внешняя, безвредная, но недееспособная, или сидящая чертом внутри активная, но черная, дьявольская. Агафье Тихоновне, впрочем, при любом раскладе ничего не светит — она остается не при делах, немолодая, некрасивая, нелепая, никому не нужная и не способная изменить свою судьбу. Философия этого спектакля мало того что безжалостна, но настолько убедительна и не допускает никаких иных, более оптимистических толкований, что, конечно, проще ее не заметить и объявить, что Захаров утратил чувство современности и поставил развеселую комедию антрепризного плана со звездами.

Читать оригинальную запись