Рассказ о Счастливой Москве

Этого спектакля я ждала целый год. С усиливающимся по мере приближения премьеры томительным нетерпением, сладким предвкушением и трепетным волнением. Впечатление оказалось столь сильным, что мне потребовалось все это время, чтобы привести в относительный порядок мысли и чувства и наконец-таки выпустить какую-то их часть на поверхность. С первого дня премьеры и до сих пор спектакль не отпускает меня, прочерчивая все новые и новые линии на рисунке моего воображения. Пытаясь вникнуть в этот рисунок, я увлекалась и боюсь, порой уходила совсем не в ту сторону. Вопросов, как всегда, больше, чем ответов. Я буду еще долго жить им, но моя внутренняя кладовая впечатлений уже переполнена до краев ) и хочется наконец-таки сказать сердечное спасибо создателям этого спектакля – он получился восхитительным!!!

Незаконченный роман Платонова о женщине-городе и городе-женщине в сценической версии режиссера Миндаугаса Карбаускиса превратился в рассказ – именно такая форма вновь выбрана в качестве способа переложения прозы в спектакль. Продолжая традицию сценического «рассказывания», стиль которого еще формируется и развивается, режиссер опять открывает что-то новое. Миндаугас Карбаускис во многих смыслах является первооткрывателем — по выбору литературного материала для постановок, по манере изложения, по тематике и даже проблематике: хотя известно, что глобально все темы в итоге сводятся к конечному весьма небольшому числу, и тут все равно он умудряется повернуть все по-другому, как-то с неожиданной стороны.

Шестеро актеров начинают рассказывать со сцены историю о счастливой Москве и ты увлекаешься этим настолько, что не замечаешь, как тебя вовлекают в самую гущу действа. В какой-то момент вдруг неожиданно понимаешь, что тебя «развели», но почему-то ты этому несказанно рад! Так создается безумный круговорот: зрителя словно поднимают в воздух и бросают на землю, из огня окунают в воду — ощущение непередаваемое! :)

Итак, Москва… Главная героиня наделена сразу тремя именами – прежде, будучи обычной девочкой, ее звали Оля, в противоположность необыкновенной Москве Ивановне Честновой. В конце она лишается своей «особенности» и тогда уже ее зовут просто Муся.

Какая она – Москва? Обе они какие? Светящаяся Москва манит и притягивает, в нее просто невозможно не влюбиться: «и утром, и ночью поет и хохочет, веселье горит в ней как пламя…», но она ужасно непостоянна, всякий раз сама уходит от своего счастья, ей все время нужно что-то другое. И правда, только кто-нибудь в нее влюбляется, «смотришь, а она уже с другим».

Воплощая огонь, она при этом обжигает всех окружающих ее мужчин (прямо как в сцене, где Комягин просит Москву – «Красную армию» отпустить его, когда она взяла его за руку). Воплощая любовь, она не видит в ней особой важности, ведь «любовь не может быть коммунизмом» и не способна Москва «променять весь шум жизни на шепот одного человека». Воплощая жизнь, жизни-то у нее никак «не выходит». Воплощая энергию, Москва хочет работать для других, «тратиться» на какое-то другое, чужое благо, «дарить» себя людям, как электрический ток кипятильникам для подогрева воды. Но вода остыла и вся ее энергия ушла в пар. Из прекрасной девушки она превращается в «хромую психичку», в которой однако продолжают видеть прежний идеал, как не желают замечать уродливую реализацию утопии. Так она в результате «пропадает где-то в пространстве человечества», растворяется в «синих далях» засыпающей Москвы-города.

Все герои Счастливой Москвы несут в себе определенную идею, которая разными персонажами проверяется по-разному, и в конце концов, сама идея через них проверяется на состоятельность. В этом смысле Божко-Самбикина-Сарториуса можно воспринимать как единого героя. Через них просматриваются три различных пути, которые каждый по-своему разоблачают миф о «новом человеке». Все трое обладают абсолютной приверженностью своему делу, пренебрежением личными интересами и личным счастьем, отвергают любовь к женщине как «глупость» и «недоразумение». Они верят в научный прогресс и социализм, с помощью науки борются и со смертью, и со страстью. Будучи материалистами они тем не менее увлечены извечной проблемой души и ищут ее то в технике, то в «пустоте в кишках».

Виктор Васильевич Божко — будто маленький земной божок, землеустроитель по профессии, он устраивает и судьбы людей: Москвы, Сарториуса, «отдаленных друзей». В конечном счете он женится на машинистке Лизе, заменяя тем самым утопическую дружбу со всем человечеством на счастье с отдельным человеком.

В самом имени Самбикина можно усмотреть двойственность его сущности (корни «сам» и «би»): борющиеся в нем противоположные стихии тела и разума, а также его дуалистическую теорию сознания. До конца рассказа Самбикин остается верен материалистическому объяснению бытия: он уверен, что человек может рационально решить все мучающие его вопросы, достичь «по всем пунктам счастья и страдания» «ясности и договоренности».

Возможные латинские значения имени Сарториуса (sartus и sartor) — «переделанный», «исправленный»или «починщик» характеризуют его как активно действующего, налаживающего внутреннюю и окружающую жизнь героя. Но его «попытки спасения человечества» терпят поражение. Хотя на первый взгляд они удачны — изобретенные Сарториусом весы широко используются в народном хозяйстве и заслужили признание, — по большому счету от этого ничего в мире не меняется. Когда Сарториус узнает однажды от Самбикина, где находится Москва, он отыскивает ее у Комягина, но понимает, что и ее присутствие в его жизни ничего не решает. После чего, проболев месяц, талантливейший ученый принимает радикальное решение «превратить себя в прочих людей». Известный механик Сарториус превращается в безвестного служащего Груняхина, живущего неприметной жизнью с озлобленной женой. Пушкинское «На свете счастья нет, но есть покой и воля» – это как раз про перевоплотившегося в Груняхина Сарториуса, который, узнав «настоящий характер человечества», утверждает, что «все так и быть должно».

Комягин – противоположность Божко-Самбикина-Сарториуса, он символ неудавшихся перемен, утраченных возможностей. Он вне: вне системы, вне новой жизни. (В словаре Даля слово «комяга» означает «обрубисто и топорно выдолбленное корытом бревно, кряж, служащий лодкою») Его «грубая», «неотесанная» жизнь отличается от жизни трех «рационалистов». И именно к нему пришла жить искалеченная Москва, которая не видела для себя больше места среди счастливых москвичей.

Получается, что переходы героев из одного качества в другое на самом деле носят только мнимый характер, ведь какие бы меры они ни принимали, какие бы испытания судьбы ни проходили, чтобы изменить свою жизнь, они возвращаются в исходную точку, не могут уйти от себя. C одной стороны, вечный круговорот жизни, в котором все лишь повторяется, с другой, — радикализм нового через уничтожение старого, приводит преобразовательные проекты героев и их самих в своем высоком стремлении радикально все изменить к поражению. Безысходное трагическое колебание между двумя полюсами — между утверждением утопии и ее разоблачением, между ее положительной оценкой и невозможностью ее осуществить.

Город Москва, наполненная москвичами, такими разными, что иногда диву даешься, неужели все эти люди живут в одном городе, очень походит на громадный рынок: где есть такие таланты как Сарториус (хотя как раз таких как Сарториус и Самбикин, серьезно и искренне охваченных благородной пусть и утопической идеей, отвергающих свои личные интересы, сегодня как раз «днем с огнем» не сыщешь), разочаровавшийся и сделавшийся Груняхиным, такие как его начальник, для которого нужно, «чтоб было загадочно и хорошо, как будто несбыточно», такие как Катя Бессонэ-Фавор, упивающиеся собой, а потом не знающие, куда деваться, и такие как жена Арабова – гражданка Чебуркова… Да много кто еще здесь живет. И все здесь можно купить – даже новое имя и другую жизнь. Можно даже новое Солнце зажечь, если понадобится. И увидеть здесь можно в равной степени и хорошее, и плохое – это уж кто, что хочет видеть, кому как повезет и кому, что нужно.

Не дает мне покоя тройственность в спектакле – тройственность не столько вещей, сколько людей: в любовной сцене Лизы и Сарториуса третьим вклинившимся, по сути соединившим их, был Божко, в любовной сцене Москвы и Божко тоже был третий, скажем так «случайный человек», заканчивается история Москвы треугольником: Комягин – Москва – Сарториус. Что же, всегда есть… кто-то еще?

Рассматривая только внешнюю часть спектакля, его «одежку», хочется сказать, что он удивительно красив! Основой является сочетание красного и серого, что воплощает еще множество функционально-смысловых идей помимо изумительной красоты наблюдаемой картины самой по себе. Красный – цвет любви, революции, советского государства, Москвы. Активный, стремящийся всем завладеть, красный цвет выражает силу, энергию, страстное желание, это импульс к моторному действию, к борьбе. Также красный раньше означал «красивый» в русском языке. Предположу, что в спектакле красный – еще и цвет души, которая скрывается под серыми костюмами и пальтишками – телесными человеческими оболочками (прямо-таки развитие темы, начатой в Рассказе о семи повешенных). Цвет пылающей души, а может, утопической души? Тогда Москва, полностью одетая в красное, воплощение утопической идеи, «мировой души» (кстати, в Тимее Платона «мировая душа» определяется как «двигатель мира, содержащий в себе все телесное и его элементы, познающий все» – похоже на характер Москвы…). Души горящей и сгорающей в итоге напрасно. Ведь Сарториус, перевоплотившийся в Груняхина, уже практически весь в сером (словно закрывает свою душу наглухо) и Москва-Муся в конце остается без своего чудесного красного наряда. Единственный, кто не обладает красной рубахой-душой с самого начала – это Комягин. В своей последней сцене, где рассказывается о его совместной жизни с Москвой, Комягин одет… в желтое? Желтый считается вторым основным цветом после «первородного» красного. Негативный диапазон значений желтого цвета связан с холодным резким оттенком, «кричащим», «колющим», «гниющим», грязным, вызывая ассоциации болезни и смерти. Желтый также выражает предупреждение.

Советскость, серая одинаковость, массовость, иллюзорность, — все это в спектакле есть. Но при всех признаках периода временные рамки здесь раздвинуты. Есть вещи, которые не меняются. Нет одного, есть миллионы, есть некая «картинка правильной жизни», подмена и ведОмость. Разве сейчас этого нет? В этом смысле спектакль получился философским размышлением о сложностях судьбы и о тупиках человеческого сознания не только в конкретный исторический промежуток, он получился «надвременным».

Тут сразу хочется вспомнить, на мой взгляд, просто блестящую идею вешалок-крестов с номерами и телесными оболочками-пальтишками на них. Помните момент, когда Божко рассказывает о портретах, висящих в его комнате? «Ниже трех портретов висели в четыре ряда мелкие фотографии безымянных людей, причем на фотографиях были не только белые лица, но также негры, китайцы и жители всех стран». Как просто и вместе с тем изящно: все люди, и простые, и великие, в конечном счете, занимают свое место в бесконечном ряду – уходят, и остаются всего лишь номером (еще одно занимательное наблюдение: последняя цифра на декорациях-вешалках – 88, а 8 – число бесконечности и бессмертия. Возможно, так получилось по какой-то другой причине, но как-то очень красиво: от 1 до 88 — от начала до бесконечности…) Да, известно, что для «великих» человечество всего лишь цифра, они считают людей не именами, а номерами в лучшем случае. В худшем, сотнями, тысячами, миллионами… Но: ведь и они сами, великие-то всего лишь номера, рано или поздно занимающие свое место в этой предрешенной не нами последовательности. И люди-номера эти сменяют друг друга с печальной быстротой – вспомните последнюю сцену спектакля, когда не успев взять один номер, герои друг за другом спешат уже с другим номером, сталкиваясь друг с другом в узких проходах гардероба-жизни или гардероба-судеб, за «вещи» оставленные в котором никто «ответственности не несет»…

Вообще в спектакле очень много интересных «придумок», каждую сцену хочется «распробовать» — сомнение, обыгранное передачей друг другу номерка в сцене выяснения отношений Москвы и Сарториуса, выкручивание лампочек, куча всех этих серых пальто, на которых лежит «уходящая» Москва, растворяясь все в той же серой гуще безвестности… Лучше снова прийти и все увидеть. И услышать )

Все-таки Платонов – очень и очень особенный писатель, сумевший создать свой совершенно особенный язык и свою философию. Платоновский текст порой производит впечатление хаоса и дезорганизации. Однако интуитивно чувствуется, что за этим кроется обдуманная в мельчайших подробностях и очень точная система. Его тексты с большим трудом поддаются (если вообще поддаются) интерпретации. «С Платоновым кокетничать запрещено. Совсем», — прочитала я когда-то. И еще: «Его язык не оставляет никаких возможностей для «я понимаю иначе»: либо — либо. Либо ты усваиваешь этот язык, беря на себя всю его тяжесть и горечь, либо пошел вон отсюда.» Не знаю, каким образом усваивали язык Платонова создатели спектакля, но у меня такое ощущение, что есть у автора романа и у режиссера спектакля кое-что общее… какое-то одинаково сильное чутье природы, природы жизни, из самой сущности которой, мне кажется, соткан язык Платонова и которую так чутко переводит в своих работах Миндаугас Карбаускис.

Актерские работы здесь все хороши, без оговорок и натяжек. Александр Яценко и Дмитрий Куличков просто изумительны! Ирина Пегова — живое воплощение платоновской Москвы Честновой, и сложно даже представить кого бы то ни было другого на ее месте. Поразительно, как Яна Сексте умудряется демонстрировать широчайший спектр эмоций и перевоплощений за совсем скромные интервалы времени. Для Алексея Усольцова эта роль прекрасная возможность для «самораскрытия». И Александру Воробьеву не могу не сказать искреннего зрительского «спасибо».

О чем же этот спектакль для меня – одной из миллионов, живущих в Москве людей? О счастье, о его поисках, тщетных и напрасных, потому что не там и не в том оно заключается, где его все ищут. О том, что с одной стороны, счастье требует большого труда, терпения, уступок, аккуратности и осторожности. С другой стороны, оно нигде конкретно, хотя может оказаться где угодно: оно складывается из мгновений, мелодий, обрывков фраз, солнечных лучей и капель дождя, прикосновений и взглядов. Оно эфемерно и мимолетно. Но, вспоминая веру героини совсем другой истории в то, что каждому дается «что-то, чтобы он стал лучше», хочется надеяться на то, что каждому дается что-то для счастья.

Шла после спектакля по весеннему бульвару домой, и не шла, а летела – не в смысле скорости, а по ощущению легкости, — бережно унося в себе все увиденное и услышанное в тот день в театре, и почувствовала: вот они – мгновения счастья… ))

Читать оригинальную запись