«Самое важное» по роману Михаила Шишкина, Мастерская П. Фоменко, реж. Евгений Каменькович

Он мне показался слишком захваленным. Шел как на безусловный шедевр, оказалось: хороший крепкий спектакль, для Мастерской Фоменко вобщем-то поворотный, революционный. Ощущение, что репетировали годы: сложнейшая режиссерская композиция — наложения, перемены света, мест действия, видеопроекции, прихотливый монтаж сцен. Режиссерская скрутка, каркас — самое сильное здесь. Есть в этой сложности особая прелесть и особый отпор неким упрощающим тенденциям в современном театре. В сущности Каменькович создает вполне адекватную форму для литературной сложности и надстроек Михаила Шишкина, он создает форму современного зрелища «в тон» современной литературе, даже не пытающейся что-либо «объяснять», что-либо «разжевывать». Такая форма интеллектуального потока, неразделенного, смешанного, «неразобранного». Режиссура хаоса. Чисто физически высидеть очень тяжело — четыре часа напряжения. В этом смысле нам Каменькович никак не помогает понять сложную прозу и, я бы сказал, не следит за ритмом и зрительским восприятием, которое начинает на четвертом часу «мерцать» и «отключаться». Но, к слову, я всегда выберу такой сложный театр, чем другой упрощенный. Каменькович ставит перед труппой, перед театром, перед зрителем сложнейшую эстетическую задачу. Задачу с сотней неизвестных. И с великолепным напряжением, натяжением структуры спектакля. Этот спектакль натянут как струна гитары — и звучит хорошо, а при случае порезать палец может. На такой струне играть можно только пальцами, обмотанными изолентой. По сложности композиции и вот этому «натяжению ткани» спектакля хочется даже сравнить его со сложностью Варликовского. Многослойная подвижная структура — очень театральный воздух в спектакле. И ощущение работы, многомесячной кропотливой работы почти студенческого, «образовательного» характера. Мастерская сменила темперамент, доказав, что она именно «мастерская». И это — экзамен на «бакалаврат». После «Самого важного» ощущение, что труппа готова на большее, еще большее, вперед.

И лучше всех Кутеповы: Ксения в самом финале, где противная учителка превращается в мать, духовного лидера, показывающего из своего «далека» то, что есть «самое важное». Там звучат пронзительные ноты: «Нет, вы любили меня. Просто этого не знали«. Это все — в изумительно нежной интонации. С выходом в космос. И Полина Кутепова — в роли Царевны-Лягушки. Вообще у Каменьковича через тему Рима появляется удивительная апология классики, классичности. С одной стороны — через античную пластику, через барочную музыку, через виды Вечного города — современный человек как бы уравнивает себя с космосом, с вселенской гармонией, дорастает до нее. И, пожалуй, это и есть философия спектакля.

Но с другой стороны, у Каменьковича есть не слишком приятное для меня допущение/упущение. Мир швейцарской полиции, который Шишкин фиксирует документально в романе, — сделан Каменьковича пародийно, на грани фарса. Как бы неправдопободно, этот мир лишен натурализма и полон иронии. Отношения Толмача с Изольдой тоже полны скрытой пародии, порождают чувство неестественности отношений. Одним словом, у Каменькович ценностным рядом обладает только мир истории, мир прошлого, мир дневника Изабеллы. Только такой мир правилен, только этот мир не подвержен коррозии. Ценностный мир. Остальные — фальшивые. У нас опять все лучшее — в прошлом. Вот это, пожалуй, спектакль портит, кренит.

Очень хорошо, что Мадлен Джабраилова сыграла наконец настоящую главную роль. Хотя нельзя сказать сказать, что это роль ее и «по ней». Не хватает фирменной джабраиловской иронии, комизма, мелкой комедийной пластики. Эта роль для Мадлен чересчур пафосна и серьезна. Непросто взять и поменять амлпуа субретки на амплуа героини. Прекрасная Кашковская. Иван Верховых монотонен и факультативен: не хватает запоминающейся характерности. Совершенно не стали ударными и заметными в спектакле письмо к Навуходонозавру — которые в романе заметны и ярки. Тут явно что-то не получилось — этот сегмент сложной композиции мягок.

А вообще, высидеть надо. Слава богу, хоть кто-то в театре заставляет думать. И хоть кто-то прерывает заколдованный репертуарный круг одних и тех же опостылевших названий. Хоть кто-то принуждает зрителя слушать новый, неведомый текст. Слава богу, что Каменькович пошел на этот почти неоправданный риск. Вот бы после такого успеха, Шишкин написал бы пьесу для театра — честно говоря, порою кажется, что вся беда только в этом — что наши лучшие прозаики с театром совсем не работают.

Читать оригинальную запись