В чреве мачехи («Вальпургиева ночь» Венедикта Ерофеева в Театра на Юго-Западе, реж. В.Белякович)

Пьеса и спектакль подаются как русская версия «Полета над гнездом кукушки». Общие черты действительно бросаются в глаза: психушка, пациенты, среди которых находится думающий бунтарь, вступающий в конфликт с персоналом лечебницы, ведущий к катастрофе. На самом деле в «Полете…» обобщения более универсальные. И Ерофеев, и следующий за ним режиссер с актерами в своей метафоре психбольницы, где происходит действие, куда попадает герой, Лев Гуревич, не выходят в своих обобщениях за рамки национального характера и национального же бытия. Но, может, это по-своему даже интереснее, чем отвлеченные размышления о человеке как таковом и человечестве вообще.

Минимальными средствами театру удается организовать пространство сумасшедшего дома, в которое вмещается целая огромная страна (как минимум). Вместо обычных кроватей условная «палата № 3» «меблирована» лестницами от пола до потолка, наподобие «шведской стенки» — это создает ощущение перевернутого мира: кровать — горизонталь, статика, покой; лестница — вертикаль, динамика, движение (причем направленное вверх). Все происходит в ночь на 1 мая — медперсонал больницы празднует «мир-труд-май», и новоприбывший пациент-рецидивист Гуревич (он уже попадал в лечебницу с «алкогольным» диагнозом) получает шуточное приглашение на «банкет», подобно Командору из мифа о Дон Жуане и литературных его воплощений (из которых для Ерофеева как создателя метафоры подчеркнуто неуниверсального, а национального характера, важнейшее — пушкинский «Каменный гость»). Правда, при этом Льву делают укол, чтобы он лишний раз не дергался. Но не тут-то было. Гуревичу удается охмурить медсестру и раздобыть бутыль спирта. В палате № 3 — праздник, все поют, пляшут, философствуют, и Первомай в психушке превращается в настоящий шабаш — а потом «больные» умирают, потому что спирт — метиловый. Выживает только Гуревич — «вечный жид», которого отрава не берет. Но это непорядок — и медики дело поправят «вручную».

Актеры играют своих персонажей подчеркнуто нормальными, обычными людьми (разве что один чуть косноязычен, другой время от времени глотает шахматные фигуры, а третий пишет письма в ООН) — помимо метафоричности, образ психбольницы сохраняет и социальное содержание, имея в подтексте напоминание о советской карательной психиатрии. Спектакль поставлен в 1989 году, когда последний мотив был публицистически актуален, но поскольку в тексте, который произносят актеры, много импровизации — и оставшейся с прежних времен, и совсем свежих (косноязычный «буденовец» скандирует: «Ю-щен-ко! Ю-щен-ко!»), он звучит современно. Не подчеркнуто, демонстративно актуально, а органично, как будто пьесу, написанную ТОГДА, поставили СЕЙЧАС — и как бы случайно оказалось, что с тех пор в нашем сумасшедшем доме ничего существенно не изменилось.

Другое дело, что подобные игры с пространством, временем и литературной мифологией лично мне более интересны в том случае, когда разворачиваются они на материале, скажем, английской аристократической усадьбы или артистических кружков Швейцарии начала 20 века — как в пьесах Стоппарда. Философствующие алкоголики из советской психбольницы как метафора конфликта человека с миром, если она удачна и уместна, еще приемлемы, но трудно отделаться от мысли, что эти же существа, столкнись с ними, не дай Бог, вне театрального пространства, впечатление оставят совершенно противоположное. Тут я скорее соглашусь с медбратом Боренькой-«мордоворотом» (Сергей Белякович): «В дурдоме не умничают!».

Читайте также: