Кроткая

Совсем по-глупому опоздал на первое действие, и не "опоздал" даже, просто спектакль, против обыкновения, начали вовремя, а в "белую комнату" после начала уже не войдешь, так что с другими сотоварищами по несчастью из числа пишущей публики коротал время до антрака в театральном буфете, куда нас любезно пригласила завлит. Тем более обидно, что судя по увиденному во втором действии, спектакль, не будучи безусловным шедевром, заслуживает того, чтобы посмотреть его целиком.

"Кроткую" ставили и раньше, иногда в формате моноспектакля и очень успешно. В постановке Керученко - трое актеров, хотя текст рассказчика произносит в основном Игорь Гордин, героиня, по крайней мере во втором действии, практически бессловесна и по большей части "болеет" за ширмой, Лукерья же, служанка, чей образ решен гротескно-комедийно, на контрасте с драмой главного героя, лишь время от времени подает какие-то реплики.

Но хотя работа Гордина достойна отдельного разговора, спектакль ученицы Гинкаса все же "режиссерский", а не "актерский". В нем много символических находок, вроде того, что герой-рассказчик, пока Лукерья ухаживает за его женой, лежащей за ширмой, перед носом у зрителей (а меня посадили на освободившееся в первом ряду место) произносит свой монолог, выжимая мокрые тряпки, или, позднее, после самоубийства героини, чистит вареное яйцо и крошит в руках скорлупу, а потом собирает рассыпанные по столу мелкие скорлупки, или многочисленные ящички с жемчужными бусами, которые он достает и бросает на пол, или искусственные хвойные ветки с украшениями, символически заменяющими и мертвое тело, и венки... При этом, несмотря на наличие в "белой комнате" настоящих окон, выходящих на улицу, до их предсказуемого использования в рассказе о самоубийстве героини режиссер не опускается. Драма разыгрывается на уровне условно-метафорическом, однако, как и в спектаклях Гинкаса, условность не отменяет эмоциональности, но сдерживает ее, не позволяет перейти в мелодраматизм и сентиментальность.

"Кроткая" в ТЮЗе у Иры Керученко - превосходная работа. Надо суметь, особенно не выпячиваясь, провести тонкий норовистый актерский организм Игоря Гордина через неуютные виражи вязкой прозы. Это саркастичный Достоевский, даже порой от души веселый. Веселый в части столкновения прозаического пересказа и монологов героев. В первом акте действие строится на веселости и решительности Закладчика и вторящей ему Кроткой Елены Ляминой (очень достойная роль: тонкая, деликатная, мелкие движения, мелкие взгляды, эффект исчезновения, исстаивания героини в ее сером запачканом платьице), во втором акте диалога не хватает, Гордин начинает лидировать и крепнет в финальной сцене, сделанной посекундно точно - с хрустом яичной скорлупы, с извиняющимися жеваными интонациями. В этой "Кроткой" есть формальные приемы от Гинкаса (похоже, Ира использует этот прием как щит на первых этапах карьеры и как признак театра, в котором работает), но нет гинкасовского актерского мучительства, мученичества. Вспомните Гвоздицкого в "Подполье" - вот никакой подробной жизни тела здесь нет. Монолог Игоря Гордина оставляет впечатление звенящее, стремительное, антителесное - этот спектакль в Белой комнате больше взял от "Пушкин, дуэль, смерть", чем от "К.И.", "Записок из подполья" или "Играем "Преступление".

У Керученко получился спектакль не об анатомии человеческой деструктивности. Он о смертельном одиночестве, которое обрекает человека на беспочвенную, тщетную, выхолощенную игру в жизнь, в манипуляции своими судьбами и судьбами близких. Одиночество, которое засасывает человека, не дождавшегося гармонии, в замкнутый круг мучительства и самомучительства. Есть сцена, где Гордин, приосанившись, сидит и смотрит через окно, заброшенное траурными венками, на улицу - через то окно, из которого выбросилась Кроткая. И вот этот завороженный диалог в одну сторону человека и далекой звезды - и есть этот образ сосущего, невыносимого одиночества. Точка, из которой все происходит и в которую все возвращается.

А вообще приятно очень. Этот сезон, оказывается, богат на полноценные, масштабные актерские работы. Маковецкий, Симонов, Дубровская у Туминаса, и здесь и Гордин, и Лямина.