«Золушка» С.Прокофьева, Пермский балет, хор. Алексей Мирошниченко, дир. Теодор Курентзис

Безусловно, Курентзис заслужил приз за лучшую роль в балете — всех перетанцевал за пультом! Но мне-то хотелось по возможности сосредоточиться на действии, и в этом смысле жаль, что «Золушка» Мирошниченко шла не под фонограмму, как днями ранее его же пермский «Щелкунчик» в Кремле — это автоматически снизило бы градус ажиотажа, если б не свело его вовсе до нуля. К тому же и оркестровую «Золушку» с Курентзисом слышать живьем уже в Москве доводилось, отдельно от спектакля.

Ну Курентзис собрал свою аудиторию, а балет свою, тоже разношерстную — одним подавай сказочку, те недовольны, другие, наоборот, заинтересованы «переосмыслением» сюжета. Мирошниченко, впрочем, даже не транспонирует либретто в обстановку сталинского или послесталинского СССР, что само по себе уже не раз случалось (например, в петрозаводской постановке Кирилла Симонова; а до этого у Юрия Посохова в спектакле Большого присутствовали в последнем акте отдельные намеки на судьбу первой жены Прокофьева, на современные композитору реалии) и, в общем, идея лежит на поверхности. Мирошниченко по сути рассказывает свою историю, начиная с того, что «принц» в обличье мировой балетной звезды из Парижской оперы Франсуа Ренар появляется у него уже в первом акте. Советский академический музыкальный театр, прямо названный Большим, представлен интригами внутри труппы и сложностями взаимоотношений творческих работников с партийным начальством, в частности, с министром культуры, дамой в салатового цвета костюме, внешне, правда, мало смахивающей на Фурцеву. Начинающая балерина Вера аки Золушка задвинута примадоннами. А молодое дарование Юрий Звездочкин ставит нечто якобы небывалое, прогрессивное, спорное — хотя фактически его сюита «Времена года» походит на старомодные кабаретные шоу (балерину с четырьмя танцовщиками в золотисто-зеленых «индийских» набедренных повязках сменяет полуголый артист в оранжевых штанах с четырьмя танцовщицами кордебалета… и т.п.), но как ни странно, даже чуднО, сомнительного толка и по нынешним понятиям номера получают одобрение партийного худсовета во главе с министершей — одно слово, череда «времен года» привела к «оттепели».

Сам Мирошниченко обозначает жанр постановки как «балетная драма», то есть драма в первую очередь, по сути, а уж потом, по форме (может быть и) балетная. Собственно танца мало, ну хоть тресни, а недостаточно. Уж на что выразителен, выигрышен по музыке прокофьевский вальс — а и он хореографом в первом акте практически не освоен: после эпизода с худсоветом (и вот где не обошлось без прыжков на столе — сама товарищ министр забиралась с ногами на сукно!) и одобрительно-снисходительных наставлений (опять-таки от госпожи-министерши) артисты поздравляют хореографа, слегка лишь приплясывая, принимаются праздновать, выпивать-закусывать, качать Звездочкина под закрывающийся занавес, тут уж не до пируэтов. ВольнО художественно оправдывать скудость танцев сознательным решением Мирошниченко, его осмысленной установкой на эстетические принципы драмбалета 1930-50-х, в рамках которой возникла прокофьевская «Золушка» изначально — но у Мирошниченко все спектакли такие, упомянутый «Щелкунчик», опять же, а там «конфетки-бараночки», Летний сад, уланы и никаких худсоветов.

Вообще уместно вспомнить, как поступает в подобных случаях Мэтью Боурн, пересадивший среди прочего и «Золушку» на свою родную, британскую почву, ну да театр Боурна и по определению не «балетный», у него совсем иной жанровый формат. А Мирошниченко предстояло свою концепцию наполнить еще и танцами — неоклассическими, характерными, всякими. И с этим на каждом шагу, буквально, возникают проблемы, главной из них остается музыка, Мирошниченко сочиняет либо мимо, либо поперек Прокофьева.

В функции «феи», лишенной волшебной силы, обходящейся одной только добротой, выступает театральный сапожник дядя Яша, мешковатыми штанами и мятой фиолетовой спецовкой напоминающий скорее подгулявшего завхоза; и все-таки именно от него героиня получает свои «счастливые», только что не хрустальные… пуанты. Благодаря чему танцует вместе с французом Франсуа главную партию на ответственном правительственном представлении… «Золушки».

Сейчас, задним числом пермская «Золушка», выпущенная еще в 2016 году, обнаруживает очевидные концептуальные, да в чем-то и прямые сюжетные переклички с «Нуреевым» Большого, хронологически его опередив и по времени действия (у Мирошниченко 1950-е, у Серебренникова-Посохова 1960-е), и по дате премьеры; так что остается удивляться, как это Илья Демуцкий в своей удачной — кроме шуток (до сих пор хожу и пою «Я люблю раскатистые грозы…»!), столь ловко склеивший Малера и Шенберга с народной татарской колыбельной (у которой, кстати, тоже нашелся автор, причем живой…), проигнорировал Прокофьева, обращение к нему в связи с личностью и судьбой Нуреева просто напрашивалось!

Меньше всего метаморфозы в постановке Мирошниченко коснулись второго акта — бал и есть бал, ну то есть большая часть второго действия — это «балет в балете», «балет балетыч» в рококошной позолоте и париках, доведенный почти до пародии — который работают главные герои на сцене, а их собственный сюжет, параллельно накладываясь, конечно, на «бальные танцы», развивается пунктиром в закулисных интермедиях, где залетный «принц» ухаживает за советской «золушкой», угощая ее кока-колой («кровь предателя», как говорят в богомоловских «Мушкетерах»!). По окончании «спектакля» прямо на фоне занавеса Большого театра Союза СССР появляется самолично дорогой Никита Сергеевич (вот он, кстати, в отличие от министра культуры на себя похож), толкает с импровизированной красной трибуны зажигательную бессловную речь, конкурируя жестикуляцией с самим Курентзисом, да еще и, как водится, сняв ботинок. Между представлением и кремлевским приемом парочка успевает прогуляться по Александровскому саду (удачный лирический дуэт), а затем уж является в Георгиевский зал, где снова «зажигает» Хрущев с представителями национальных республик но — бьют часы на Спасской башне, врываются «искусствоведы в штатском» и разлучают, буквально разрывают влюбленную пару.

В третьем акте жизнь окончательно берет свое у театра: Золушка после инцидента в Георгиевском зале осталась «невыездной», а труппа тем временем отправляется с триумфальными гастролями по миру: в перерывах между выступлениями они на западе посещают испанские танцульки, на востоке турецкие (или арабские, не вдавался в подробности) мужские бани… Но никто, в отличие от Нуреева, из выездных гастролеров не выбирает свободу, все затариваются на последнюю валюту шмотьем и тащат обратно забитые баулы. Один, посмелее, правда, отваживается передать Золушке письмо из заграницы, но скромную весточку от «принца» перехватывают бдительные товарищи, и Золушку за сновшения с иностранцем ссылают… в Пермь.

Финал спектакля отчасти все-таки сказочный, но беспросветно (в том числе и буквально) печальный: выбежав, как была, в газовом платьице на заснеженную Театральную площадь, Золушка бродит среди толпы, одетой по погоде в шубы и валенки. Близ какого-то явно знакового и смутно знакомого (оказывается, то Пермский театр оперы и балета! вот куда занесло маленькую Веру, рабу любви) здания с ампирно-сталинским фасадом героиня — уже, к счастью, тоже обутая в валенки, какая-никакая, а балерина, ноги беречь надо — встречает хореографа Звездочкина, то ли как и она сама, оставшегося не у дел, то ли ради нее специально приехавшего, бросившего столицу. Мимо длинной вереницей проходят в ночь похожий Хрущев и непохожая Фурцева, придворные сказочного принца в париках и камзолах, народ в шубах, полуголые восточные банщики и разряженные испанские плясуны, а за ними — помятый -«фей»-обувщик дядя Яша со свечкой, зазывающий героев за собой, в снежную мглу, и под занавес (прям по-тарковски, прости, Господи) задувающий свечу: вот тебе, Золушка, и оттепель хрущевская. Усмехнуться тут правильнее или расплакаться — я для себя окончательно не решил.

И еще я, может, не разобрал, но сдается мне (не мне одному, специально уточнял), что на плакате в 1-м акте написано про решения XIX съезда партии. Оно, может, для балета, пусть для «балетной драмы», и не существенно, но строго говоря к месту был бы XX съезд, раз уж в Москву приезжают французские звезды, а Большой отправляется на триумфальные гастроли; да и во всех аннотациях действие привязано к 1957 году. Тогда как XIX съезд — это, на минуточку, 1952 год, никакой «оттепелью» еще не пахнет, съезд открывает Молотов (чьим именем зовется город Пермь, куда ссылают золушку-Веру), на нем выступает публично Сталин, именно там ВКП(б) переименовывают в КПСС, железный занавес максимально прочен на пике заморозков и все это, в общем, гораздо больше соответствует финалу 2-го акта с гестаповскими манерами сотрудников советской «госбезопасности», чем обстановка рубежа 1950-60х годов. Сознательно ли Алексей Мирошниченко смещает, делает подвижной внутреннюю хронологию спектакля, или допускает это по банальной небрежности — непонятно.

Читать оригинальную запись

Читайте также: