«С_училища» А.Иванова в филиале Театра им. Пушкина, реж. Семен Серзин

Вторая за короткий срок премьера Семена Серзина в театре Пушкина. На предыдущую, «Гардению», я дошел с некоторым опозданием, оставшись при впечатлении, что можно было и еще погодить.

«С_училищу» увидел, наоборот, в первых рядах, и может быть также за счет того, что «любимовскую» читку я не слышал, а текст пьесы перед глазами у меня появился уже после просмотра спектакля, мне ее, в отличие от «Гардении» (хотя «Гардению» Эльжбеты Хованец я тоже до спектакля не читал — там меня это не спасло от тривиальности и занудства, смотреть было уж точно не скучно. Зато было противно, гадко — до такой степени, что на исходе полутора часов меня физически трясло от омерзения. И не по отношению к пьесе, к спектаклю, к героям — герои бывают всякие, на то и литература, на то и театр; пьеса складная, нормальная; и спектакль сделан для своего формата мастеровито; актеры все поставленные перед ними задачи выполняют четко, к исполнителям вообще претензий нет.

Как и только что выпущенная в РАМТе «ХурЬма» Натальи Слащевой, «С_училища» Андрея Иванова — продукт белорусского импортозамещения, но если Слащева с тем же успехом могла написать свою пьесу в Ленинграде середины 1970-х годов, то сочинение Иванова — в чистом виде «новая драма», которая уже, конечно, не совсем «новая» хронологически и стилистически, но по крайней мере не просто бытовыми реалиями, но и характерами, типами взаимоотношений действующих лиц она жестко привязана к месту, а главное, к сегодняшнему времени, невозможно этих героев и эту историю (не в пример «ХурЬме») представить еще двадцать, тем более сорок лет назад. Что-то подобное — да, появлялось на рубеже 1980-х-1990-х, но тем дальше от нас кажутся теперь тогдашние «маленькие Веры» и «дорогие Елены Сергеевны».

Пэтэушница Татьяна (Таисия Вилкова) влюбляется в своего преподавателя Сергея Романовича (Назар Сафонов). Ну как влюбляется — если можно приписывать этой зверюшке человеческие чувства, то вроде бы влюбляется. По крайней мере до сих пор она носилась со своей девственностью и даже бывшему ухажеру Костику, ради нее забившему насмерть кастетом почти случайного провожальщика и отсиживающего срок, Таня, что называется, «не дала». А Сергей Романович особо и не просил — всего-то вел в ПТУ занятия по философии, про Софокла рассказывал. Но с чего-то вдруг драчунья Таня выбрала его в качестве «единственного», и с такой уверенностью, что отказаться не получилось. К тому же Сергею товарищи, прознав о Тане, пообещали макбук, если он Таню «распечатает», и уже ставки начали делать, получится у него или нет. Макбук в Белоруссии, видимо, знатный приз, коль скоро философ соглашается участвовать в «призовом заезде». Ведет Таню в театр — по ее, между прочим, инициативе! Правда, Таня и там устраивает драку, приходится скрываться от ментов — но до поры философа это даже «заводит». Со своей стороны Таня тоже пытается себя преподнести выгодно: мол, работает в книжном (в действительности торгует в рыбном ларьке), отец у нее якобы офицер (инвалид и алкаш), мать в Испании (а не умерла от жары в автобусе по дороге в гости к бабке), и сама она вся такая девственная, ждущая принца.

Ну насчет девственности, как ни странно, героиня не соврала, и Сергей Романович, сам будучи немногим старше ученицы, дело сделал. Но возникли осложнения — сперва в виде Костика, которого как на грех отпустили по УДО, а он-то одного конкурента уже укокошил, и ясно, рассчитывал, что Таня его будет с зоны ждать, а она, оказывается, и не обещала ему ничего. Но сама Таня пострашнее Костика оказалась, принялась Сергея шантажировать, манипулировать им. Он сдуру признался, расслабленный после секса, что мальчишкой с товарищами случайно стал причиной смерти соседа-дауна, так она и дауна приплела, и любимую собаку Сергея убила, когда узнала, что он в фейсбуке доказательства их отношений опубликовал.

Тут очень много мелких деталей, очень неплохо, умело вписанных драматургом в плотную, круто замешанную любовно-криминальную линию. И Сергей, и Таня — поколение интернета, но Таня как «быдлогопница» сидит «вконтакте», а виртуальная среда «интеллигента» Сергея — понятно, «фейсбук». «Гопота», как полагается, груба, бесстыдна и агрессивна — но по-своему честна, «натуральна»; интеллигенты же мелочно-корыстные, подленькие, морально ничем не лучше презренной «гопоты», а то и хуже, разве что про Софокла слыхали, ну так порой и «хряпа антиресуется стихами» (Бунин еще сто лет назад в «Окаянных днях» отметил). Для пущей наглядности в пьесе находится место отцу Тани и матери Сергея, к которой герой в отчаянии прибегает, рассчитывая спрятаться, и застает там… хитрожопую Таню, уже его опередившую, представившуюся потенциальной «свекрови»: Танин папаша как есть дегенерат по всем статьям, но за дочку переживает всей душой, а «интеллигентная» мамаша Сергея дальше своего носа не видит, и сынок в нее.

Пьеса при этом по форме вполне себе реалистическая, без оговорок, драма, но режиссер весь реализм, весь быт уводит на видеоэкран, сцене оставляя лишь схематизированные и реализованные через аскетичные метафоры, через пластику и интонации актеров, конфигурации взаимоотношений персонажей. Видео, кстати, тоже очень умело снято (Дарья Шумакова), смонтировано; на сцене же — парта да школьная доска и пластиковые бутылки с водой (иногда артисты плещут из них друг на друга, попадает и зрителям для бодрости), действие разбито на несколько «уроков»; плюс монологи в микрофон, порой переходящие в подобие рок-баллад, а под финал песенка про «голубой вагон» в аранжировке для электрогитар — мелочи из расхожего нынешнего режиссерского обихода, обыденные, едва ли претендующие на оригинальность театрального языка, но модные и не позорные.

Позор — на мой взгляд — совсем в другом, и он равно ложится как на драматурга, так и на режиссера. По мере раскручивания интриги «сучилища» Таня из героини активной, которая сама все затеяла, инициировала и организовала, все явственнее превращается в жертву, вернее, преподносится (и играется актрисой) как жертва, даже не вообще «обстоятельств», но конкретно Сергея. Тане авторы готовы простить что угодно — от забитых насмерть и сожженных заживо в детстве животных (в чем она признается со свойственной ей «наивностью» — приласкаешь кота, а у него яйца воняют, приходится убивать и закапывать… зато понятно, как будучи девственницей героиня выучилась ловко мужиками вертеть — на кошечках, стало быть, тренировалась!) до драк, подлогов, шантажа уже непосредственно по сюжету пьесы — включается принцип «онижедети», «онажедевочка»; тогда как Сергей — педагог, философ, он, выходит, и в ответе, плохо научил и не тому, а сам подонок и трус.

Положим, впрямь подонок, обе стороны в конфликте пьесы друг друга стоят — однако в том и дело, что авторы изначально, похоже, и не собирались заданное равновесие в конфликте соблюдать. Мало того, и уголовник-отморозок Костик у них получается парнем всяко приличнее, достойнее, но как минимум честнее, чем лицемерный подонок Сергей. Под конец не от рецидивиста Костика, но от философа Сергея исходит предложение убить «сучилищу» и положить конец терзаниям — только исполнение задуманного Сергей полностью перекладывает на Костика. А сам ограничивается задним числом «отмазками» в виде цветочков на могилку, да и там попутно успевает поглумиться над безвкусными гопницкими «траурными» стишками, выбранными для дочери папашей.

И вот так даже точные, четко, жестко обозначенные исходные позиции пьесы и спектакля с удручающей фатальностью смещаются в плоскость нравоучительной мелодрамы, в прям-таки горьковском духе. Вот только что аналогичные мысли пришли по поводу инсценировки «Коновалова» Горького, сделанной Олегом Долиным в РАМТе — при том что, казалось бы, в «Коновалове» между героями не может быть в принципе никакого эротического напряжения, а только взаимодействие на уровне идей, где-то резонирующее, где-то конфликтное, но присутствует все тот же, что и сейчас, полтора века спустя, расклад «интеллигенция и народ», мол, «народ» пусть дикий, темный, бестолковый, но искренний и праведный, он лишь в просвещении нуждается, чтоб его на путь истинный наставили, указали цель, вместо чего интеллигенты «простых людей» сильнее только путают, смущают, обманывают ложными маяками и сами оттого попадают впросак.

В «С училищи», конечно, «идейность» и «культурная работа» проходят фоном, не в пример Горькому, но все же неслучайно, что герой — учитель, да еще философии, и героиня — малолетка-пэтэушница, которой философия для торговли рыбой не особо пригодится на практике, но и она что-то жадно там ловит про Софокла, тянется, стало быть, к «свету», и драматург настаивает, мол, ее тяга к банальному инстинкту самки-хищницы не сводится. Что Сергей, хоть и зассал, и не пришел на «стрелку», не участвовал в криминале напрямую — главный убивец и есть, а Костик только самый неглавный. Складывающийся к развязке уже откровенно «достоевский» треугольник, где «сучилища» Таня превращается прям-таки в Настасью Филипповну (ага, ты не шлюха, ты страдала много — говорят в подобных случаях у Богомолова), Костик, как ему положено, остается Парфеном, а вот Сергей Романович не оправдывает возложенный на него героиней венец «рыцаря бедного», предпочитая мелочные радости обывательского благополучия, и остается при своем «здравом» уме, ну не идиот же он, чтоб своими руками убивать и потом на площади каяться «я убил», а цветочки на могилку положить или свечку в церкви поставить — это он завсегда, привычный. Ну а Таньке предлагается посочувствовать. С какой стати этакой зверюге-сучилище надо сочувствовать, мало ли они за десятилетия, за века уже, своих педагогов-философов народолюбивых перерезали-перевешали — я никак не возьму в толк, и биться в ту же стену заодно с авторами спектакля не готов.

Примечательно и показательно вместе с тем, что апология быдлозверья у авторов происходит исключительно от их собственного интеллигентского по отношению к тому быдлозверью высокомерия, которое неизбежно оказывается обратной стороной патологического интеллигентского самоуничижения: Таню нельзя ненавидеть, Таню надо пожалеть, она по-русски плохо знала, журналов наших не читала, и выражалася трудом на языке своем родном. Кстати, о языке — в речи Тани закрепившийся с детства сленг и какая угодно вопиющая безграмотность по авторской задумке должна придавать ее образу «органичности», тогда как «образованный» Сергей и его дружки могут говорить правильно, но коверкают речь и загрязняют ее ругательствами, а пуще того иноязычными заимствованиями, нарочно, и тут ведут себя подло, по-злодейски!

Короче, во всем виноват Софокл Сергей, не объяснил ей заранее, как ведут себя в театре, не слишком доходчиво преподавал философию, вступил в связь с учащейся, и не по пламенной страсти, а на спор и ради макбука, наконец, зачем-то после секса повелся на «игру в признания» и рассказал про смерть дауна, чем Таня воспользовалась для шантажа — конечно, Таня была невинна и бесхитростна, злодей испортил ее своей «философией», погубил и в итоге убил буквально, пусть не своими руками, а подведя заново под статью такого же «безвинного» Костика. Ну просто, помимо Достоевского, еще и Уайльд под занавес, «Баллада Редингской тюрьмы прорисовывается» — «трус поцелуем похитрей, смельчак простым ножом…» — впрочем, Костику и нож не понадобился, он Таньку попросту руками задушил, в объятьях, так сказать, от избытка полноты чувств-с.

В крайнем случае достойнее было бы ограничиться планом «отношенческим» и не выходить на обобщения морально-социального порядка — могла бы получиться очередная «Любовь людей», «Наташина мечта» и всякая такая «Хурьма», но без протухшей со времен Горького идейной начинки, без пресловутого «нравственного урока», никому не нужного, коль скоро те, кому он адресован, по природе своей необучаемы, а сами горе-учителя чересчур тупы и бессовестны, чтоб примерить урок на себя и хоть что-нибудь уяснить, понять, чему-нибудь уже, пока не поздно, научиться.

Читать оригинальную запись

Читайте также: