Подколокольно!

«МОСКВА-ПЕТУШКИ»,Р.Ташимов, ЦЕНТР СОВРЕМЕННОЙ ДРАМАТУРГИИ, Екатеринбург, 2016г. (9)

Лунною порой,
Омрачая мир,
Шел понурый строй,
Рядом — конвоир.
А душе в ночи
Снился чудный сон:
Вербы и грачи,
Колокольный звон…

В Москве под Колокольниковым переулком — филиал гастролей Коляда-театра, Центр Современной Драматургии играет в театральном лофте «Компас». Сретенка, переулок, вход со двора. Подворотни, лестница вниз, полуподвал. Кирпичные стены, трубы по стенам. Подходящее помещение — и для современной драматургии, и для вневременной литературы. Пьеса Светланы Баженовой по поэме Венедикта Ерофеева.

Хорошо сделанная пьеса, с собственной структурой (в спектакле она персонифицирована — Веня, четыре пассажира, семь ангелов) и собственной композицией. Хорошо сделанный, режиссерский спектакль. Не моно-спектакль, не через центрального героя сделан, а полноценным актерским ансамблем. Не читка текста пьесы по ролям, а действие, зрелище. Много действия, игры с предметами, много визуальных метафор. Центральная метафора – бутылка. У Боровского была ерофеевская люстра из бутылок (она потом еще в том же СТИ Женовача отозвалась довлатовской елкой, украшенной бутылочками), а здесь одна бутылка на веревочке качается. Качели, маятник, колокол. В бутылке – жизнь, висит на волоске.

Декорацию рисуют ангелы. Мелом на черных стенах – скульптуру Мухиной, кремлевские звезды. Рисуют, а потом стирают мел тряпкой, как со школьной доски. Ангелы учителя (молодые учительницы, мечта подростка). Ангелов семь. Семь холмов, на которых стоит Москва, семь башен Кремля, семь сталинских высоток. Ангелы Венички – полногрудые девы. Недостижимые мечты (причудливое соединение Кремля, до которого никак не дойти, и девушки с косой до попы в Петушках, до которой никак не доехать).

А в реальности его окружают пассажиры электрички. Два пьяницы и две пьяницы. Четырехликий сфинкс. В ролях пассажиров корифеи Коляда-театра (Итунин, Белов, Плесняева, Кравцова), играют квартетом, прекрасно поставлена пластика — танец пассажиров на деревянной лавке в вагоне. И у каждого своя актерская маска, что особенно заметно на сольных выходах (Итунин — Пьеро, Белов — Арлекин, Кравцова — Коломбина).

Ангелы небесные условны и светлы, сфинксы – земные, они реальны и темны. Полюса разведены, как у Рубцова (чудный сон с колокольным звоном — понурый строй с конвоиром), на этом противопоставлении спектакль выстроен (песня про «крылатые качели», песня про «крылья, которые нравились мне» и ерофеевское «стошнит», «сблюю»). И всё так внятно театрально выражено, и всё так понятно. Но оказывается, что это еще не всё, в конце полюса сходятся, понятность взорвана и открывается бездна.

В финале мечты сбываются, ангелы обнажают груди, огромные и круглые как башни (Веня выходит к Кремлю). Но тут уже не разберешь, ангелы или сфинксы обступают Веню и веревка, на которой бутылка висела, перерезана. Остановились крылатые качели. Остановилось время – маятник часов. Колокол остался без языка.

Шетой раз смотрю в театре «Москва-Петушки» и эта постановка самая вневременнАя, хотя в ней наличествует множество привязок к обстоятельствам времени/места. Это уже совсем другое, новое поколение. Ни режиссер, ни актер тем более, никогда не были пионерами (а режиссеры пяти предыдущих постановок в детстве носили красные галстуки).

Здесь даже красный шейный платок Венички вызвал ассоциации больше не с пионерским галстуком, а с трагическим финалом (горло, кровь – галстук это же «густая красная буква «Ю»). А вообще-то этот герой самый молодой, из тех, что я видел. Даже юный. Потому и в программке обозначен как Веня (Алексей Романов). Можно было бы сказать юный пионер-прогульщик, сбежал с уроков и на Курский вокзал, на электричку до Петушков. Но красный галстук и песня «Качели» в исполнении детского хора указывают уже не на советскость, а просто на детскость, малость героя (и чистота детских голосов подчеркивает нечистоту героя). Этот герой мал, не про него спектакль. Другая степень обобщения. Не про время, не про место, а про издевку Бытия. Про усмешку ангелов небесных.

И ангелы – засмеялись. Вы знаете, как смеются ангелы? Это позорные твари, теперь я знаю, – вам сказать, как они сейчас засмеялись?

Это же не Веня, не мальчик из спектакля говорит. Это слова автора, Венедикта (авторов спектакля Светланы и Рината).

Когда-то, очень давно, в Лобне, у вокзала, зарезало поездом человека, и непостижимо зарезало: всю его нижнюю половину измололо в мелкие дребезги и расшвыряло по полотну, а верхняя половина, от пояса, осталась как бы живою, и стояла у рельсов, как стоят на постаментах бюсты разной сволочи. Поезд ушел, а он, эта половина, так и остался стоять, и на лице у него была какая-то озадаченность, и рот полуоткрыт. Многие не могли на это глядеть, отворачивались, побледнев и со смертной истомой в сердце. А дети подбежали к нему, трое или четверо детей, где-то подобрали дымящийся окурок и вставили его в мертвый полуоткрытый рот. И окурок все дымился, а дети скакали вокруг – и хохотали над этой забавностью…

Вот так встретились полюса, эти «скачущие дети» и «только дети» из песни.

Детство кончится когда-то,
Ведь оно не навсегда,
Станут взрослыми ребята,
Разлетятся кто куда.

А пока мы только дети,
Нам расти ещё расти,
Только небо, только ветер,
Только радость впереди.

Читать оригинальную запись

Читайте также: