«Мандельштам» Д.Нигро в Театре Виктюка, реж. Роман Виктюк

Не впервые сталкиваюсь с именем драматурга Дона Нигро, и каждый раз пытаюсь доступными средствами что-то о нем выяснить, а читая в интернете про 400 с лишним пьес уроженца Огайо, многие из которых посвящены далеким от него реалиям русскоязычной культуры 20-го века, в адекватности и прочих сведений поневоле начинаешь сомневаться. Впрочем, мало ли в Америке донов нигров — и не сосчитать, я зря, что ли, в свое время написал для посвященного Виктюку сборника статью о том, что чем хуже пьеса, чем исходный драматургический материал вторичнее, слабее, тем он для Виктюка пригоднее, коль скоро текст ему необходим лишь повод к собственному высказыванию «между слов»?

Действие пьесы, если уместно говорить о «действии», разворачивается в пространстве условно-игровом, вневременном, обозначенном металлическими брусками и безжизненными муляжами антропоморфных тел. Хотя поименованные персонажи отсылают к конкретным историческим фигурам, а события драмы вписаны в их биографический контекст (хотя скорее уж «выписаны» оттуда… и довольно поверхностно, механистически), воспринимать сюжет и диалоги буквально невозможно, по крайней мере это было бы принципиальной ошибкой, уводящей от по-настоящему важной темы в сторону размышлений на уровне примитивной «достоверности», Виктюку однозначно малоинтересном, лично мне тоже. Уж конечно представленный театром прямой диалог Сталина с Пастернаком на протяжении многих лет — это чистая фантазия (их знаменитый телефонный разговор о Мандельштаме — и тот сохранился в качестве анекдота), как и предположение, будто Пастернак напрямую подтолкнул, вдохновил, убедил Мандельштама сочинить о Сталине стихи (историки литературы полагают, что Пастернак даже не попал в число их слушателей). Или детали такого плана, что Сталин, к примеру, походя называет Маяковского мало того что своим любимым поэтом, так еще и «верным партийцем», хотя Маяковский и в партию-то не вступал (в отличие, к примеру, от бывшего монархиста Брюсова).

Так или иначе вся пьеса строится на допущении, словно не что иное, как стихотворение «Мы живем, под собою не чуя страны…» явилось единственной, ну или как минимум главной причиной злоключений Мандельштама в его взаимоотношениях со Сталиным, и контрапунктом через пьесу проходят линии жизни, стратегии поведения двух поэтов, один из которых пытается небезуспешно встроиться в навязанную ситуацию (до какой-то степени искренно, с энтузиазмом), а другой сознает, что ничего не получится (пусть тоже в какой-то момент с отчаяния старается себя перебороть). Ну про «голоса», якобы диктующие Мандельштаму, не хочется говорить вовсе (присутствие в сознании Мандельштама «голосов» драматургом подано отнюдь не метафорически, но с шизофреническим натурализмом — герой с ними «спорит», перебивает их!), однако и в целом диалоги пьесы с потугами, как водится, на афористичность и обобщения «Сталин — Дьявол, а в России всегда Дьявол — Бог», в основном же состоящие из речевых клише, пересыпанных взаимными обращениями в духе «ну что, друг Борис?-да все как-то так, Осип…» (перевод, если это все-таки перевод с английского — Виктора Вебера, никаких других переложений Дона Нигра, насколько я знаю, не существует, что тоже странно…) напоминают опусы университетской самодеятельности, вдохновленные посредственными бродвейскими ромкомами: стиль, саркастически пародируемый в последних сочинениях Ивана Вырыпаева.

Понятно, что Виктюк сознательно, полностью переключает сюжет пьесы из историко-биографической плоскости в сугубо символическую. Сталин в исполнении Александра Дзюбы обходится без акцента и без усов, при том что об усах, упомянутых в пресловутом стихотворении, и о жирных пальцах только и поминает, думать больше ни о чем не может, настолько его зацепила яркая мандельштамовская метафора. Прохор Третьяков к роли Пастернака (хотя вслух произносится только имя персонажа — Борис), видимо, не готов ни актерски, ни личностно — образ, даже сведенный к функции и знаку, интереса не вызывает. Жена Пастернака (чье реальное имя не упоминается даже в программке) — роль на несколько реплик, и Людмиле Погореловой, виднейшей актрисе театра Виктюка, здесь особо делать нечего.

В результате еще и такого очевидного перекоса в исполнительском ансамбле центр тяжести смещается на треугольник Сталин-Мандельштам-Надежда. В роли Надежды — Екатерина Карпушина, которая тоже, естественно, не замахивается ни на портретное сходство, ни на какую-то прямолинейную «достоверность» характера: это не характер, это персонифицированный голос разума, житейского практического рассудка, до поры удерживающего поэта на грани существования. Как в исполнении Дзюбы и Сталин — не человек, сколь угодно жуткий, но само инфернальное зло во плоти, что, конечно, ну очень «глубоко» — да уж больно привычно. И все это не имело бы смысла, значения и ценности, так и осталось бы набором знаков, если б не Игорь Неведров-Мандельштам, чья пластика марионетки, обрывающей нити кукловода, не столько придает герою «человечности» и «убедительности», сколько систему символов спектакля организует вокруг себя, создает энергетическое поле, в котором остальные персонажи начинают друг с другом хоть сколько-нибудь взаимодействовать.

При всей условности внутренняя хронология пьесы охватывает период от похорон Ленина до смерти Мандельштама — это почти полтора десятилетия, на протяжении которых, если воспринимать творчество Дона Нигро без иронического скепсиса, Мандельштаму с Пастернаком нечем было заняться, кроме как обсуждать вождей, а Надежда постоянно находилась рядом и старалась упредить опасность крамольных бесед (ну и оставшаяся безымянной жена Пастернака — вероятно, имеется в виду Зинаида Нейгауз? — со своей стороны оберегала мужа, не пуская опальных Осипа с Надей на порог своего дома, к чему Надежда относилась с пониманием…). В то же время и у Сталина других забот, кроме как подавлять поэтов — либо притягивая, либо уничтожая их — не было тоже. В бытовом антураже такая история, разумеется, способна насмешить, в абстрактном, с замахом на мистерию, характерном для Виктюка решении — не скажу, что тянет на откровение, но по крайней мере как-то укладывается в каноны виктюковской эстетики.

При этом на заднем плане свободными штрихами нарисованное распятие со скульптурной головой из мотка проволоки, которое постоянно ездит вверх-вниз, и разноцветные тряпичные манекены, нависающие над сценой, а под конец падающие, и особенно смахивающие лязгом на крышки гробов металлические щиты с карточками заключенных ан фас-профиль (где помимо Мандельштама обнаруживаются и Пастернак, и Гумилев, и Хармс, и даже Павел Флоренский, хотя Пастернак благополучно Сталина пережил, Гумилев, наоборот, до его восхождения к вершине власти не дожил, трагедия Хармса, по большому счету, с персонально Сталиным не связана, а Флоренский тут вовсе ни при чем) даже для подобной знаковой системы — символы чересчур прямолинейные и избыточные.

Кроме того, от бесконечного, на пафосе повторения ключевого для драматургической концепции этого «Мандельштама» и без того хрестоматийного стихотворения его пафос быстро выхолащивается, так что уже и непонятно, из-за чего, собственно, так много шума — ну подумаешь, усища, голенища… Кстати, довелось мне недавно ознакомиться с версией, будто в последней строке у Мандельштама изначально вместо «широкой груди осетина» стояла «широкая жопа грузина» — не берусь утверждать наверняка, но стоит отметить: вариант и в ритм укладывается, и по смыслу определенно ближе к жизни, потому как осетин с его грудью тут вообще не при делах. Жалко в пьесе нет ничего похожего — раз уж театр Виктюка не чурается просветительских задач (судя по присутствию на спектакле целой толпы юношей, предельно коротко подстриженных явно в один день и у одного парикмахера), для более успешного решения которых весьма ко двору пришлись бы подобно сорта занимательные подробности, привносящие разнообразие в монотонно-возвышенное парение человеческого духа над зияющими безднами бытия. Но Виктюк вслед за Нигро на мелочи не разменивается, материальные, подавно телесные подробности игнорирует, а когда мыслишь категориями космическими, то не все ли равно, грудь или жопа.

Читать оригинальную запись

Читайте также: