«Великий укротитель», центр Онассиса, Афины, реж. Димитрис Папаиоану

Если не сводить действо к набору изощренной выделки пантомимических сценок, виртуозно разыгранных перформерами, а разговор о нем к обсуждению длины хуев «горячих греческих парней» и предполагаемой эрекции одного из них (я сидел далеко и ничего такого не видел, ну то есть хуи, конечно, видел, а эрекции не заметил — обитателям ближнего партера, конечно, лучше знать), то «Великий укротитель» по своей, если угодно, философской основе близок к «Первой материи», как я ее для себя определил, «антропологической мистерии», которую Папаиоану представлял в Москве четыре года назад, между прочим, в пространстве «Платформы», где якобы ничего не ставили и не показывали.

Но по сложности, не столько, допустим, технической, но «логистической», на уровне не задействованных средств внешней выразительности, но игры ума и фантазии, «Великий укротитель» ближе к «Изнанке», которую можно было в Москве посмотреть недавно, пусть и в формате смонтированного видеоперформанса, а не живьем.

И мне кажется, что поиск в спектакле рациональных связей между культурными и художественными, а также, само собой, религиозными реминисценциями — занятие пусть и увлекательное, но мало проясняющее режиссерский замысел. Отсылы к Рембрандту (сценка «вскрытия» с вытягиванием кишок) или метафизикам-сюрреалистам 20-го века, Кирико с Дельво (великолепно придуманный эпизод, когда у «загипсованного» персонажа, считай статуи, отбивают «опалубку», высвобождая подвижное тело из оков застылой формы), равно реминисценции к искушению Евы или воскрешению Лазаря — более или менее очевидны; как и принцип построения композиции на пластических рефренах, из которых самый заметный — повторение «упражнения» с раздеванием персонажа, легким покровом на его теле, сдуваемом при переворачивании одного из резиновых щитов; и ассоциации персонажа, укрывающегося под таким же щитом от града стрел, со святым Себастьяном; и символика осыпающегося скелета. Однако констатации совершенства формы, я думаю, недостаточно — хотя форма безупречна, и нарочито замедленный тем, и обрывочные мелодии «Голубого Дуная» Штрауса в электронной обработке, и почти цирковой юмор с остроумнейшими деталями бутафории (ботинки, «вросшие» корнями в «землю»! «космонавты», нисходящие до грешных людей, словно ангелы — у одного «космонавта», правда, на ходу малость шлем от скафандра отваливаться начал, но это мелочи; извивающиеся змейками «протезированные» конечности из фольги), и близкая к балетной отточенность движений перформеров. Книгочей и всезнайка Костик даже расшифровал название спектакля посредством цитаты из Гюго («Революция — это великий укротитель, особенно тех монархов, что ведут себя хищниками»), но и это мало что дает.

А вот с оглядкой на ту же «Первую материю», которая и композиционно, и пластически, хореографически была устроена намного проще, в «Великом укротителе» мне тоже видится размышление постановщика о единстве и противоречиях материального и нематериального, органического и рукотворного, бренного и вечного. Там, в «Первой материи», персонажей было всего два — один голый, другой, в противоположность ему, «упакованный» в строгий костюм. Здесь, в «Великом укротителе», и артистов больше, и конфигурации между ними выстраиваются намного сложнее (чего стоят одни только «многосоставные» тела, когда нога одного исполнителя присобачена к туловищу другого…) и статусы, функции, их облик в контексте спектакля постоянно меняются — но суть та же. Тело человеческое, ну и вообще все живое, органическое, природное — смертно, тленно, подвержено распаду и забвению, а кроме того, взаимозаменяемо. Зато мысль, идея, и, в частности, художественные образы, и музыкальные, и визуальные, и текстовые (хотя текста в «Великом укротителе» нет совсем, но есть символический образ книги… да и про себя мы по ходу просмотра все равно «вычитываем» те или иные сюжеты, в том числе литературные) — бессмертны, ну или, по крайней мере, долговечны, уж точно переживут и своих создателей, и читателей-зрителей-слушателей-героев.

Для меня показатель, что я увидел что-то лично мне близкое и важное, волнующее — когда после спектакля или фильма на ум приходят какие-то давно известные, но вот сейчас особенно уместные стихи, как правило, из Эмили Дикинсон, и в связи с «Великим укротителем» вспомнилось:

Death is a Dialogue between
The Spirit and the Dust.
«Dissolve» says Death—The Spirit «Sir
I have another Trust»—

Death doubts it—Argues from the Ground—
The Spirit turns away
Just laying off for evidence
An Overcoat of Clay.

Читать оригинальную запись

Читайте также: