Самуэль Финци в «Записках сумасшедшего» Н.Гоголя, «Deutsches Theater», реж. Ханна Рудольф

Ну вот только что ради актера — действительно очень хорошего и известного, стоило посмотреть спектакль. Только что мы видели Самуэля Финци в фильме «Капитан» Роберта Швентке на открытии фестиваля немецкого кино — роль у Финци в картине не главная, а скорее даже эпизодическая, хотя эпизодов несколько, они развернутые и образ получается глубоким, а короткая история второстепенного персонажа выстраивается в целую судьбу на важном смысловом контрапункте с главным героем: заключенный концлагеря, артистичный и остроумный, персонаж Финци с товарищем по несчастью за добавочное угощение развлекают лагерную администрацию и охрану, разыгрывая на импровизированной сцене антисемитские скетчи, затем артиста приглашают за стол к начальству, наливают рюмку и главный герой, который сам тот еще артист (ефрейтор-дезертир изображает офицера, представляясь доверенным лицом фюрера), делает его объектом своих шуточных, но весьма зловещих манипуляций; а затем, уже без всяких шуток, вынуждает взять в руки револьвер и стрелять по другим заключенным — в этой роли Финци демонстрирует все грани мастерства от комической эксцентрики до глубокого драматизма, если не трагизма. В принципе, «Записки сумасшедшего» позволяют исполнителю показать такой же диапазон возможностей.

Из глубины партера (в нашем случае полупустого, если не сказать грубее и обойтись без поименного перечисления тех, что отчасти все же его наполнил…) раздается бормотание (туземная публика на текст реагирует, как привыкла: одни недоумевают, что за хулиган разбушевался, и делают это вслух, бурно, так что хулигана способны переплюнуть; другие настойчиво требуют включить перевод, хотя гоголевский зачин актер, а то, конечно, актер работает уже, произносит по-русски и на удивление чисто, без акцента); постепенно в темноте удается различить фигуру гоголевского героя, который затем выползает ближе к сцене и далее уже непосредственно на сцену. Вся «декорация» — стул и покрытая до поры пыльным чехлом груда некрашеных дощечек, с ней артист сперва обходится аккуратно, отдельно и точно укладывая снятые сверху дощечки обратно в стопку, но в какой-то момент разворачивая, разваливая всю конструкцию — разрушение сложившегося взгляда на мир, катастрофа разума и превращение мира в хаос показано чересчур наглядно, придумано режиссером прямолинейно и технически бесхитростно, тогда как актер всю динамику погружения сознания героя в сумрак отыгрывает намного сложнее, исподволь.

На той же сцене МТЮЗа шел, родившийся в муках и недолго проживший, спектакль «Записки сумасшедшего» в постановке Камы Гинкаса с (тоже ныне покойным, увы) Алексеем Девотченко в роли Поприщина. И у Гинкаса «сумасшедший» Гоголя, вопреки давно сложившейся «гуманистической» традиции, сближался с «подпольным» Достоевского, оказывался существом зловещим, опасным, агрессивным в своем самодовольстве, ложном чувстве превосходства.

У Самуэля Финци, в русле совсем другой, видимо, еще и сугубо немецкой, германской (ну современной, разумеется, идущей от осмысления опыта второй мировой войны) тенденции не трагическая, но зловещая сущность Поприщина, почти в духе «Карьеры Артуро Уи», даром что воображаемой, развивающейся в больном сознании Авксентия Ивановича, еще больше усилена — но не осмыслена вполне, и к финалу сентиментальность ее побеждает. Последний монолог «сумасшедшего» Финци произносит (снова) на практически чистом русском, возвращая своему герою ну если не разум, то по крайней мере некое внутреннее достоинство, попранное внешними обстоятельствами, и, стало быть, его самого в итоге успевая оправдать прежде, чем открыть дверь за кулисы и уйти (банально…) на свет слепящего прожектора.

Читать оригинальную запись

Читайте также: