«Фрида и Диего» К.Ахо в Камерном музыкальном театре, реж. Арне Микк, дир. Дмитрий Крюков

Внимательные знатоки отмечают, что это вообще первая театральная постановка в Москве оперы какого бы то ни было финского композитора — но я не знаю, велико ли, богато ли оперное наследие Финляндии (хотя даже у Сибелиуса, главного национального классика, что-то есть…), а в «Фриде и Диего» Калеви Ахо, спетой к тому же по-русски, финского колорита не ощущается, зато мексиканский — в полном комплекте. Диалоги-речитативы — обычные, атональные, но соло, и некоторые даже сделанные в подобии куплетной формы, напоминают оперетту или, если угодно, сарсуэлу. Фольклорные иберо-американские интонации, попсовые хоры и марши — персонажи пьют текилу, танцуют сальсу, выращивают кактусы в горшке. Художник Виктор Герасименко выстроил «коробку»-мастерскую, где за полупрозрачными окнами веранды проходят то и дело живописные тени-силуэты персонажей. Диего Ривера более-менее похож на человека, тогда как Фрида словно сошла с собственных автопортретов, для наглядности развешанных по стенам выгородки, да по дороге еще и раздвоилась — в опере две Фриды, что несколько запутывает сюжет. Причем в политических хитросплетениях разобраться проще, чем в любовных и у кого там с кем роман, ведь помимо Фриды Кало и Диего Риверы полноправными героями сюжета становятся Лев Троцкий и Наталия Седова.

Если в советских операх Ленин пел тенором, то у Троцкого тембр ниже и мощнее — в исполнении Александра Полковникова лидер Октября (а в соответствии с новейшей, хотя и не такой уж свежей, генеральной линией на Троцкого списывают все революционные грехи) статен, моложав, при том что прототипу к концу 1930-х было немало годов-то, а в опере привычнее, что артист своего персонажа старше, толще и т.д., тут все наоборот; и каждое его появление сопровождается звучащей в оркестре вариацией на тему «Интернационала». Русскоязычное либретто с репликами типа «привет, богиня сюрреализма, твое искусство это бомба» может, конечно, позабавить, особенно тех, кто не слышал «Метаморфоз любви» А.Журбина в МАМТе, а постоянно доносящийся из оркестровой ямы терменвокс, наоборот, настраивает на лирический лад, но Меркадер-Джексон (он тоже поет вовсю, а как же) уже заготовил свой ледоруб и в ответственный момент одновременно с предписанным в партитуре грохотом на задник прольется видеопроекция кровавого потока.

В целом, как мне показалось, опера Калеви Ахо во многом соответствует музыкальному языку 1930-х, когда происходит ее действие — это уже, конечно, музыка 20-го века (здравствующий автор родился в 1949-м и присутствовал на московской премьере), но стилистически и композиционно еще не вполне разорвавшая связь с классической оперной традицией, с ее напыщенными, избыточно-пафосными любовными и политическими страстями. В то же время «переключение» действия из реалистической плоскости в условную (когда, например, персонажи превращаются то в сталинистов — Ривера с накладными усами изображает Сталина, то в нацистов, принимаются цитировать Гитлера или Сталина, маршировать с пластиковым пупсами на руках, зиговать и т.д.) делает как бы «традиционный», где-то и «старомодный» оперный спектакль (режиссер Арне Микк — народный артист Эстонской ССР) близким по формату к перформансу.

Последние пятнадцать минут четвертого акта, второго действия, где дирижер (Дмитрий Крюков) не отходя от пульта, прямо из «ямы» ведет допрос, стилистически будто из другой постановки взят и механически к основному спектаклю «приделан», хотя здесь пронизывающие «Фриду и Диего» обобщенные параллели между СССР и Рейхом, Гитлером и Сталиным конкретизируются фактами о сотрудничестве, содружестве НКВД и Гестапо, то есть эпизод содержательно важный, в чем-то ключевой. Впрочем, заканчивается все в лучших оперных традициях — следующей за убийством Троцкого (где меня, помимо прочего, покоробило шествие со свечками) сценой повторной, похожей на сон, фантасмагорической свадьбы Диего и Фриды — так что это вроде бы и хэппи-энд, но с подтекстом.

Читать оригинальную запись

Читайте также: