«Дети льда», Литовский национальный театр, реж. Бируте Мар

Все сколько-нибудь независимые театральные фестивали нынче оскудели настолько, что дальше только полный коллапс, который очевидно не за горами. Вот и афиша «Сезона Станиславского» своей, мягко говоря, скромностью едва ли порадует: из трех названий два — это моноспектакли. Литовская документальная пьеса о депортации меня привлекала исключительно темой, я не ждал многого от зрелища, мне важен был сам факт постановки, и отчасти приятно, что «Дети льда» не сводятся только к рассказу о преступлениях русских против человечности и представляют собой пусть не слишком изощренный стилистически, а все же какой-никакой, но полноценный спектакль. Где есть безусловно замечательная, значительная актерская работа Бируте Мар — единственная исполнительница в собственной постановке по собственной пьесе воплощает все многоголосие трагической «одиссеи» ссыльных, которые после русской оккупации Литвы оказались в Сибири и домой смогли вернуться — те, кто выжил — лишь спустя годы. Где есть и пространственное решение, и точно найденные детали оформления — словно «потайные» ящички, из которых извлекается в виде документов или артефактов правда о прошлом; мягкая игрушка героини (на момент депортации ей 4 года, младшая сестра умрет в Сибири от голода, холода и болезней, как и практически все маленькие дети ссыльных); сундучок, аккордеон, валенки; ну и архивные фотослайды, конечно, куда сегодня без них. Хотя главным все равно остается история — и политическая, и частная, семейная.

Для актрисы, игравшей спектакль, и для посла Литвы, его смотревшего, и для тысяч, многих тысяч литовцев (а также латышей, эстонцев, украинцев, поляков, представителей других европейских народов, подвергнутых русскими захватчиками геноциду) политическое и семейное в этой истории переплелись неразрывно. С 14 по 19 июня 1941 года в Литве было арестовано и выслано 37 тысяч бывших граждан еще недавно независимой республики. Примечательно, однако, что совсем незадолго до этого в семье героини спектакля радовались, например, возвращению Вильнюса Литве — до оккупации город находился на территории Польши (в тот период так же подло захваченной русскими, перераспределявшими чужими землями внутри своей империи произвольно), столицей Литвы оставался Каунас. Дальше этот вроде бы побочный мотив — иллюзии, надежды — в спектакле присутствует, развивается, другое дело, что, на мой взгляд, слабо и недостаточно осмысленно.

С одной стороны, в документальной пьесе приводятся факты сколь чудовищные, столь и, в отличие от подробностей нацистского геноцида евреев, малоизвестные в мире и в этом т.н. «цивилизованном мире» (о русских и вспоминать лишний раз не хочется) мало кому интересные. Между тем если б «неравнодушные» активисты от «прогрессивного человечества» дали себе труд собрать фактологию, а хорошо бы и статистику, русских зверств ну хотя бы за последние 150 лет (а в отличие от кратковременных помрачений вроде нацистского рейха и нескольких его европейских лайт-версий, для России нападение, захват и геноцид нормой поведения оставались всегда, во все времена и при любом внутреннем общественно-политическом устройстве) — вплоть до того, что уже в 1989-м, когда родственники погибших попытались перезахоронить тела, им пришлось вывозить их под видом… «амбарных книг», потому что транспортировать в контейнерах человеческие останки запрещалось — пожалуй, живописность страшилок от транснациональной фабрики грез «Холокост Энтертеймент» сильно померкла бы. Хотя я бы не переоценивал социальную значимость подобных постановок в качестве некой «мемориальной», «общественной» акции, тем более их московских гастролей, проходящих в небольшом и при этом считай пустом (говоря откровенно) зале — такого рода «предупреждения» вкупе с ритуальными призывами к «покаянию» не имеют целевой аудитории и, соответственно, практической ценности; они неизбежно пропадают вхолостую; с дедовскими иллюзиями относительно добрых намерений русских европейцам пора бы уже наконец расстаться.

Вместе с тем как раз эти самые иллюзии, что уже неоднократно приводили европейские народы обратно в русское ярмо, и становятся, как ни печально, основным содержанием пьесы. Пока речь идет о конкретных фактах и персонах — вроде бы все однозначно: русский учитель, запирающий литовских школьников в комнате с белым медвежонком, от которого детям ссыльных приходится отбиваться мороженой рыбой; русский паспортист, предлагающий уже отбывшему срок отцу героини вместо нормального документа «волчий билет» с правом перемещаться только в пределах территории Якутии; местные жители, которые «приветствуют» ссыльных криками «фашисты» — ведь им объяснили, что из-за них началась война (не сами же русские ее начали, действительно…) ну и т.д. Но доходит до обобщений — и вот же парадокс: оказывается, что русские сами первые пострадали, а потом уже дошло до других народов; что местные помогали ссыльным выживать; окончательно добил меня посольский спич — благообразный дипломат приторно поведал, как недавно туземные власти в Красноярском крае, где отбывали ссылку его родители, со всей возможной любезностью помогли отыскать их дом, полуживые аборигены вспомнили «гостей» добрым словом и чуть ли не на литовском языке; заодно упомянул недавнее открытие монумента «памяти» в присутствии «руководства» — я не переношу лицемерия, но в таком случае предпочту, чтоб дипломат из профессиональной необходимости или по личному желанию лицемерил, потому что если он и остальные в его статусе искренне так думают — дело дрянь, русским даже не придется подтасовывать бумаги при следующем «возвращении Литвы в родную гавань», обойдутся силами одного парашютно-десантного полка при терпеливом, «дипломатичном» молчании будущих, новых ссыльных.

Да ведь и не только на уровне содержания это проявляется — формы тоже: примерно четверть текста пьесы — русскоязычная, и отнюдь не просто реплики русских оккупантов, вертухаев, чиновников. Сама актриса в прологе, в эпилоге обращается к аудитории (тому самому почти пустому залу на никому в Москве сто лет не нужном спектакле) по-русски. Для литовцев, вероятно, это знак вежливости по отношению к «принимающей стороне», ну и отчасти расчет на большую «доходчивость», на лучшее «понимание» — при том что в России это понимается непременно наоборот, как слабость и ущербность, как примета вездесущего «русского мира» (куда им, хуторянам, без великого и могучего!), ну хорошо если в свете «языка межнационального общения» и «дружбы народов» (что по отношению к заданной теме совершенно чудовищно, по-моему — или мне одному так кажется?). Посыл дежурный: мол, «надо знать», «надо помнить», дескать, «чтобы не повторилось». А вместо этого плача в пустоту продуктивнее — и политически, и творчески — было бы честно разобраться с тем, что уже произошло. Тогда, может, и «не повторилось» бы — впрочем, у меня иллюзий нет, а литовцы пускай сами думают. Кто помоложе, кто посообразительнее, и без «стокгольмского синдрома», судя по тому, что новое поколение граждан массово разъезжается из Литвы подальше на запад, уже подумали и наконец кое-что смекнули — может, хоть их детям не придется опять биться об лед.

Читать оригинальную запись

Читайте также: