«Собачье сердце» реж. Максим Диденко, Приют Комедианта, 22 октября, Премьера

Хотим мы этого, или нет, но мы обречены все возможные театральные постановки по повести Булгакова сравнивать с фильмом Бортко. И удача спектакля определяется не особенностями формы, не технической навороченностью, а тем, что там есть новый взгляд, новый смысл — по сравнению с фильмом, который на долгие годы застроил восприятие «Собачьего сердца» на свой лад.

Понятно, что многое здесь зависит от составов, особенно от комбинации Преображенский-Шариков, так как каждый исполнитель обладает сильной актерской индивидуальностью. Мне достался вариант Чиндяйкин-Дель, и это очень интересный вариант (хотя теперь очень хочется увидеть и другие).

Сначала о Преображенском. Герой Чиндяйкина — сильный (как и положено хирургу), брутальный, без особых сложностей и рефлексий. У него нет ни обаяния Евстигнеева, ни его благости, которая располагает зрителей к тому, чтобы видеть в герое исключительно благородную жертву и безусловно верить в его правоту, когда он говорит о «разрухе в головах» и отстаивает свое право на 7 комнат. Мало того, большой объем текста в 1 действии (знакомого до боли) не только утомляет: герой теряет масштаб, представляется хорошо обеспеченным болтуном-интеллигентом (легковесность, даже фатовость Борменталя-Санникова усугубляет эффект). К тому же, по сравнению с 88-м годом, времена сейчас другие: врач, обслуживающий богатых и влиятельных (причем речь идет не о здоровье, а об омоложении) большой симпатии не вызывает, а научные изыскания — это его личный интерес. И когда начинается «операция», «собачку» по-настоящему жалко.

Специфика кино разделила Шарика и Шарикова на двух разных персонажей (хотя Владимиру Толоконникову блестяще удалось сыграть и «промежуточный» этап превращения), специфика театра позволяет увидеть все метаморфозы героя. «Собачка» в исполнении Ильи Деля — измученное голодное существо, жертва всеобщей агрессии (обварили бок). Грязный, видимо, блохастый Шарик подчеркнуто неэстетичен, но он как раз и вызывает участие, симпатию и доверие — единственный из всех. Актер в собаку не «перевоплощается», он играет именно условное существо — больше пластикой (мимику ограничивает «намордник»). При всей яркости и сочности внешнего рисунка само «превращение» будет внутренним, так как Шариков сохраняет множество собачьих ухваток. Прекрасная актерская работа — сочетание резкости, гротеска с тонким психологизмом и некоторой недосказанностью (в хорошем смысле).

Текст «за Шарика» в начале спектакля произносит (точнее, поет) Сова — Дарья Румянцева (которая играет и Зиночку). Это персонаж, выросший из упоминания о том, как пес расправился с чучелом совы. Здесь же она остается живой в течение всего спектакля — таинственная («не то, чем кажется»), выражающая тревогу и за Шарика, и за все происходящее. То, что прозу Булгакова можно замечательно петь, доказали еще братья Самойловы (песню группы «Агата Кристи» я в свое время очень любила). Композитор спектакля не Кушнир, а Владимир Раннев, но музыкальный стиль постановок Диденко сохранен.

В спектакле отсутствует барышня Васнецова (а вместе с нею и романтическая линия, которая, кстати, и у Булгакова не кажется особо романтической). Единственный момент идеализации связан опять же с образом Шарикова, который и без Васнецовой здорово накуролесил. Его обратное преображение выглядит трагической неизбежностью (Шариков сам раздевается, садится в ванну, обрекая себя на новые муки). Черная жидкость, темные одежды Преображенского и Борменталя — ритуал, обратное «крещение».

Максим Диденко хорошо освоился в новых театральных технологиях, полюбил с ними работать, что после «Цирка» вполне логично. В спектакле сложным образом используются видеокамеры (сидела не очень близко и не все углядела). Проекции на экран и, кажется, на стены очень удачно вписываются в сценографию Гали Солодовниковой — с небольшой «театральной» нишей, медицинскими стеллажами и прозрачным занавесом. Понятно, что они дают возможность видеть всё зрителям, сидящим далеко или неудачно, но практический смысл здесь не главное. Интересна сама стилистика: эффект немого кино (стиль эпохи), который дополняется замедленностью движений персонажей, когда мы смотрим на них глазами Шарика (возможно, собаки именно так видят людей).

Спектакль почти черно-белый… Так что заставленный разноцветными яствами богатый стол Преображенского, показанный крупно на экране, резко контрастирует с ощущением нищеты и горя послереволюционных лет, которое в спектакле тоже есть.

Видимо, я через некоторое время посмотрю и другой вариант составов — да и вообще, хочется что-то еще прояснить для себя.

Фото: Стас Левшин

Читать оригинальную запись

Читайте также: