На перепутье Керчь-Вологда

.
«МАЛЕНЬКИЕ ТРАГЕДИИ», К.Серебренников, ГОГОЛЬЦЕНТР, 2017г. (10/7)

Тут на несколько спектаклей. Некоторые из этих спектаклей прозвучали очень сильно и жестко, на уровне лучшего, что сделал Серебренников в ГогольЦентре. Другие интересны как самодостаточные вставные номера, а есть и те, что представляют собой то самое празднословие, о котором идет речь в программном стихотворении Пушкина «Пророк» (программном и для Пушкина и для спектакля).
С «Пророка» собственно все и начинается, с «духовной жажды» в «пустыне мрачной» – в придорожном, пристанционном, железнодорожном буфете. И это тот самый буфет из спектакля «Лес», где встретились Счастливцев и Несчастливцев и над их головами загорелась неоновая надпись «А не удавиться ли мне?». Но встречаются на этот раз не трагик с комиком. Место встречи то же – русское перепутье, персонажи другие, здесь встречаются поэт и серафим. И еще тень автора и героя поэмы «Москва-Петушки» тут присутствует, поскольку дело происходит в бывшем театре Транспорта возле Курского вокзала (по дороге в театр, если зрителю повезет, можно услышать обьявление из какого тупика отправляется электричка до Петушков).
Сегодняшний молодой поэт, сегодняшний Веничка это рэппер – ходит по вагонам электрички Москва-Петушки, Керчь-Вологда и обратно, читает свой рэп, собирает на бутылку. Гуляка праздный, комик, но роковая встреча с серафимом превращает его в трагика и очень логично, что в следующей части спектакля рэппер становится Моцартом, а серафим это тот черный человек, которые не дает ему покоя и заказывает Реквием.

В роли поэта Филипп Авдеев, который играл Адуева младшего в «Обыкновенной истории» и отсылка к этому спектаклю также важна, как и отсылка к «Лесу». Все первое действие «Маленьких трагедий» (Пророк/Моцарт и Сальери/Скупой рыцарь) представляет собой гипер-спектакль, спектакль спектаклей Кирилла Серебренникова и от обилия гиперссылок захватывает дух. Но еще больше дух захватывает от архаичного максимализма, от царапающей жесткости. Тут игра по гамбургскому счету, не гладкая читка классики и не скользящий стеб над классикой, и лексика соответствующая (зеница, перста, десница кровавая, грудь отверстая, рассек, водвинул), а главное слово «жги» (набрано в титрах капслоком — ЖГИ).
На слове «жги» стихотворение «Пророк» в спектакле обрывается и очень показательно обрывается, открывая смысловую прореху, неоднозначность. То ли тут точное пушкинское подразумевается (глаголом жги сердца людей), то ли жги – отжигай, а может быть просто жги — точный смысловой аналог финальной фразы Фауста «Всех утопить!», ведь Фауста тоже Филипп Авдеев играет.

Пророк-Моцарт-Фауст – главный герой спектакля, протагонист. У него есть антагонист. И это не Сальери. Сальери играет Никита Кукушкин, лицо – застывшая маска в контраст с живым подвижным перекошенным окровавленным лицом Моцарта, которому вот только что вырвали грешный язык и угль пылающий огнем в грудь водвинули. Моцарт весь раздерганный, человек антенна, он вглядывается в бездну, как Веничка в черную жижу на дне отхожего места (на сцене – унитаз, «как труп в пустыне я лежал» в обнимку с унитазом), но он также ловит «глас свыше» и «восстает». Антенны — главный пластический образ «Моцарта и Сальери», острые углы во все стороны торчащие, царапающие, как архаичные шипящие звуки и жесткие слова «Пророка» . И еще одна архаичная и царапающая метафора – звукосниматель, острая игла режущая борозду на виниловой пластинке и тогда возникает музыка.

Антагонистом юного максималиста рэппера-пророка-Моцарта-Фауста является старый барон из «Скупого рыцаря» и Вальсингам из «Пира во время чумы». В этой роли Алексей Агранович, который в «Обыкновенной истории» играл Адуева старшего, антагониста Филиппа Авдеева.
Эта пара актеров в «Маленьких трагедиях» доигрывает, развивает и переворачивает наизнанку конфликт «Обыкновенной истории». Авдеев представляет альтернативный нонконформистский вариант судьбы племянника. А дядюшка предстает в образе старого барона — олигарх из 90-х, собравший состояние своими руками с нуля, и за каждым сундуком преступление, под каждым — труп (во время монолога открываются могилы). И вот на склоне лет он видит, что передать богатство некому, а с собой не заберешь. Остальные герои скупого рыцаря — Альбер, герцог – золотая молодежь, прожигатели жизни, лихачи (мотоциклетный шлем современный аналог рыцарских доспехов, гонки — турнирам). А у барона между прочим библиотека, он и книги собирает.
Образ герцога-Вальсингама сложно выстроен, не только продолжение, но и прямое отрицание Адуева-старшего. Тот помнится первым делом показательно разбивал гитару племянника. А этот берет гитару и как заправский бард поет гимн чуме. Отрицание прошлого было проведено максимально жестко, но что дальше ? Встретившись с будущим лицом к лицу, герой отворачивается, возвращается к отвергнутому прошлому, переоценивает и его и себя.

Молодой герой ожесточается, а старший смягчается. И тон спектакля после антракта сильно меняется, уже никакого «жги» не чувствуется. В «Дон Гуане» режиссерский язык как раз празднословный, чего только не напридумано (и две Анны, молодая и старая, и попсовая Лаура и кавказский след, и срамные стихи и гипертрофированное Я, которое уводит спектакль в свою сторону).

«Пир во время чумы» сделан содержательнее, интереснее и совершенно отдельно, он погружен в театральную археологию, в прошлое того театра, на месте которого сейчас выстроен суперсовременный ГОГОLЦЕНТР. Но при этом археологические технологии применены самые современные — театр док.
Здесь очень сложная гамма чувств, рефлексия режиссера (очень неожиданная и она дорогого стоит), здесь ирония, самоирония, но нет жесткости и однозначности. Звезды театра имени Гоголя смешно и трогательно ностальгируют по «Марице», пожелтевшим афишам и почетным грамотам, но ведь нынешние звезды Гогольцентра тоже когда-нибудь состарятся и будут лелеять свои воспоминания и петь песни своей молодости (спектакль подсказывает какие — Smells like teen spirit).

А прощается спектакль со зрителями уже совсем мягкой — печальной, не жгущей, а гаснущей лирикой:

Бурной жизнью утомленный,
Равнодушно бури жду:
Может быть, еще спасенный,
Снова пристань я найду…
Но, предчувствуя разлуку,
Неизбежный, грозный час,
Сжать твою, мой ангел, руку
Я спешу в последний раз.

Читать оригинальную запись