«День рождения Смирновой» Л.Петрушевской в театре «Около дома Станиславского», реж. Максим Солопов

Вообще, конечно, поразительно — но нередко именно так и бывает: между двумя другими событиями мне надо было как-то заполнить паузу, причем чтоб и территориально не удаляться, и во время уложиться, а времени на все про все — час с копейками, ну и я не придумал для себя ничего лучше, чем «День рождения Смирновой» в театре «Около», руководствуясь исключительно логистическими соображениями, чтоб на улице под дождем не мерзнуть, а при хорошей погоде предпочел бы на лавке посидеть. Причем та же пьеса, и тоже в постановке ученицы Юрия Погребнично, выпущена только что на малой сцене МТЮЗа, куда я никак не доберусь, хотя спектакль горячо хвалил лично Кама Миронович Гинкас, про версию же непосредственно в «Около» вроде особо по Москве не говорят — теперь мне непонятно, почему, спектакль совершенно восхитительный, это лучшее, что со мной произошло за день, а те два события, под которые я подстраивался, вовсе не стоили того, чтоб из дома выползать, однако если б я на них по справедливости плюнул, то и в «Около» на «День рождения Смирновой» никогда специально не пошел, а это непростительная была бы потеря.

По формату, по стилистике, тем более по оформлению «День рождения Смирновой» в еще большей степени, чем остальные постановки «Около», смахивает на «эскиз» к спектаклю, а не на завершенное произведение — и в этом тоже есть своя неописуемая прелесть. Все та же привычная обстановка с обломком ног на постаменте развалившегося советского памятника у левой стенки, в центре — доска, положенная на ванну, плюс ободранный холодильник в правом ближнем углу, иногда, отключаясь, потряхивающий напоследок. Пальто-шинели нараспашку, вязаные шапочки и совсем уж нелепые наряды один поверх другого — персонажам любых спектаклей «Около», по чьим бы пьесам из какой бы эпохи они не пришли на эту сцену, к подобным одежкам не привыкать, но героиням Петрушевской они как-то особенно идут, точнее, «не идут», и на таком контрасте, несоответствии, уже задается определенный конфликт.

На самом деле у Эли Смирновой день рождения, во-первых, уже прошел, а во-вторых, отменяется по семейным обстоятельствам: родители болеют, отца увезли в госпиталь… Тем не менее к ней «на огонек» забредают сперва незнакомая Полина Шестакова в поисках гулящего мужа, якобы он непременно у Смирновой на дне рождения должен быть, хотя его нет и не ожидается, затем приятельница Рита Дружинина («я только что о тебе подумала, хоть бы она не приходила»). Хозяйка — одинокая и бездетная, не связавшая свою жизнь с более молодым и избавившаяся от плода; первая гостья — замужняя и с двумя детьми, но супруг — бабник и за ним еще побегать приходится; третья — разведенная мать-одиночка, в том числе на каком-то этапе, но уже прошедшем, имевшая связь, как выясняется попутно, с мужем Полины. Каждая приносит в подарок бутылку «Чинзано», чтоб тут же ее и употребить в дело — для Петрушевской «чинзано», итальянский вермут, в обстановке позднесоветской неустроенности не только экзистенциальной, но и бытовой на самом убогом уровне, деталь знаковая и перетекающая из пьесы в пьесу. А в вазочке на «столе» из доски поперек ванны, откуда извлекаются стаканы, перемешиваются виноград и соленья, другой закуси под чинзано у женщин нету.

Актерский ансамбль — изумительное трио, существующее в единой «тональности», присущей в целом «Около» фирменной иронично-меланхоличной отстраненности; при том что у каждой исполнительницы — свой голос и своя интонация. Елена Павлова (Смирнова) подчеркнуто суховатая, сдержанная; Татьяна Лосева (Полина) — почти, но не переходя грань, до комичного трепетная, где-то манерная, восторженная, где-то, наоборот, впадающая в уныние, и переходы от эйфории к упадничеству не всегда сразу заметны, так тонко актриса их обозначает; Ольга Бешуля (Рита) — в большей степени комедийная, но без харАктерного наигрыша.

В последней сцене к женскому трио добавляется единственный персонаж-мужчина — Валентин (Наум Швец), нарядный, тоже как бы случайный гость на чужом празднике, он вносит, для того и явился, диссонанс в сложившуюся сомнительную «гармонию», и пусть внешне в пьесе ничего с его визитом не происходит, как не происходило, впрочем, и до того, присутствия Валентина оказывается достаточно, чтоб видимость, иллюзия возможности существования, продолжения такой жизни испарилась в один момент. Последняя реплика пьесы, принадлежащая неслучайно именно Валентину: «Смирнова, как хорошо, что ты есть» — словно повисает в разреженном воздухе, ничему не подводя итогов, ничего не завершая, даже не ограничивая, растворяясь в последующей песенке Челентано (где чинзано — там и Челентано), откуда-то доносящейся, но все-таки каждым словом не оставляющая шансов: и «хорошо» — в действительности «нехорошо», и «есть» — на самом деле «нет».

Ровная, отчасти нарочито «монотонная», без ярких всплесков, выраженных кульминаций речь, медленный темп, паузы, задающие нелинейное течение времени и несколько заторможенный ритм действия — понятно, что чисто технически, стилистически режиссерские «открытия» взяты из уже готового набора приемов того же Погребничко, а использованы без активного переосмысления (как, например, у Богомолова, на чье генетической «сродство» с эстетикой «Около» вопреки всем внешним обстоятельствам сегодня начали обращать внимание), но очень ловко, умно приспособлены к выбранному материалу.

Однако мотив женской неприкаянности если и присутствует в спектакле, то служит лирическим фоном, остается на уровне сюжетно-прикладном и подается в свете скорее комическом, ну пусть трагикомическом, и тем не менее. Главной же темой становится тотальная деградация и индивида, и общества на всех его «этажах» — полутенями через бессвязные пьяные беседы героинь, ритмически и интонационно выстроенные удивительным совершенно образом (не быт, не психология, но и не театральная условность, равно не ярко-кричащая, с расчетом на внешний эффект, но что-то иное, трудноопределяемое) проходят внесценические персонажи из недавнего и отдаленного прошлого, вплоть до предков из дореволюционой эпохи, добираясь чуть ли не до Рюриковичей, и практически наглядной становится картина полного, общего вырождения, не только человеческого, но и социального, и, конечно, культурного.

Героини, даром что хлещут чинзано стаканАми — интеллигентки, по меньшей мере у двух из них есть ученая степень, обе гостьи занимались научной работой, писали диссертации. Но то «наследство», что осталось на их долю — растрепанный том из разрозненного ПСС в морозилке старого холодильника да подаренная — от ненужности, от безысходности на прошлый день рождения Смирновой книга «Древние бурятские памятники», которую так смешно, а в сущности, беспросветно грустно, читает на неведомом архаичном языке Рита-Бешуля. Кроме этой вставки, еще раз возникающей уже в самом финале, добавлена к тексту пьесы импровизированная «экскурсия», которую «проводит» та же Рита, сотрудница музея, для своих собутыльниц по пространству спектакля, обыгрывая интерьер малой (а другой давно уже и нет, сгорела…) сцены «Около». Да еще на поклонах призраком проходит будто заблудившаяся дамочка в шляпке — привет Людмиле Стефановне. Все остальное в постановке Солопова, насколько я успел заметить — строго по тексту Петрушевской… 1977 года.

Обалдеть — «Дню рождения Смирновой» сорок лет уже, звучит же пьеса со сцены, по крайней мере со сцены «Около», как если б ее взяли прямо с последней «Любимовки» (если б там еще попадались подобного качества опусы). Здесь «день рождения» — не просто частный женский праздник, который «отменяется» — отменяется будущее человечества; и оглянувшись на прошлое, которое представлено в скупых, но емких рассказах героинь о себе, их семьях и предках, не остается сомнений: слава Богу, что это все вот-вот достигнет пределов распада, закончится, забудется и никогда снова не возродится.

Читать оригинальную запись