«Ближний город» М.Ивашкявичюса, Латвийский национальный театр, реж. Кирилл Серебренников

На пятнадцатой примерно минуте первого действия у меня отрубился приемник для синхронного перевода: полчаса перед началом я стоял в очереди, чтоб его получить, в антракте еще минут десять, чтоб поменять (остальные просто сдавали, перед вторым действием партер, особенно ближний, что характерно, как холерой выкосило), по окончании, само собой, чтоб получить обратно документ-залог — организация, конечно, аховая, но по крайней мере четвертая постановка Серебренникова ЛНО, в отличие от предыдущей, «Снов Райниса», все же доехала до Москвы. И несмотря на то, что точное содержание реплик в первом действии от меня ввиду отсутствия перевода с латышского ускользнуло, я мог следить за развитием событий, зная сюжет заранее благодаря тому, что задолго до Серебренникова в Риге эту же пьесу Мариуса Ивашкявичюса, как ни странно, поставил в московском ЦДР на Беговой (еще при позапозапозапрошлом его руководстве) Игорь Селин. И не читая пьесу в оригинале, но сравнивая ту давнюю, по ее художественным достоинствам не слишком примечательную московскую версию с относительно свежей рижской, я отмечал для себя на каждом шагу различия, в том числе на уровне и сюжетных линий, и системы персонажей, а не только несовпадения режиссерских подходов. По сути это две разные пьесы, для ЛНО «Ближний город» сильно адаптирован, считай что переписан.

Прежде всего изначально у Ивашкявичюса пьеса строилась на противопоставлении Швеции и Дании, вроде бы и предельно близких территориально, этнически, лингвистически, социально и культурно стран, но все же разных. Герои «Ближнего города» жили в Мальме и на пароме ездили оттуда в Копенгаген, где разворачивались основные перипетии фабулы. В версии Серебренникова, а точнее вроде бы и в новой авторской редакции (Ивашкявичюс выходил на поклоны с артистами), говорится просто «этот город» и «тот город». Национальные, государственные, культурные различия сняты, очевидно, чтобы подчеркнуть универсальность мотива: «а зачем же близко, когда все равно что и далеко?» — касается это городов или людей. В действительности, к сожалению, ключевой мотив пьесы не углубляется, но стирается, пропадает за богатой сценической условностью, помноженной на бОльшую драматургическую условность нового варианта.

Сценография — белая коробка с кроватью-«траходромом» в центре и огромной спутниковой «тарелкой»-антенной — визуально напомнила декорацию «Войцека», позапрошлой работы Серебренникова в ЛНО, показанной несколько лет назад в Москве. Там пьеса Бюхнера помещалась в пространство современной арт-галереи. Персонажи Ивашкявичюса тоже склонны к «ролевым играм», но не ради «искусства», а по жизни, преимущественно интимной. Но второй сюжетный план известного мне прежнего варианта «Ближнего города», с Малышом-Карлсоном и Русалочкой, его пространными, почти бесконечными монологами и ее неизменным молчанием, тоже был завязан на шведско-датском противопоставлении, символическая встреча героев сказок Линдгрен и Андерсена соответственно служила контрапунктом основной интриге и на этом уровне тоже. В отсутствие географической и культурной конкретики, привязки к четко обозначенному месту, эта линия трансформируется до неузнавания: мы наблюдаем, как некий садист мучает женщину, записывая свои изуверства на видео — со спутанными ногами (пленки и подолы болтаются хвостом), с кляпом во рту, задыхаясь, как рыба на суше, героиня еще напоминает отдаленно Русалочку, к тому же истязатель называет ее Сиренета, можно догадаться по языковой ассоциации, почему. Но в пьесе и героя основной сюжетной линии звали Сванте — это настоящее имя Малыша из сказки Линдгрен. Теперь его зовут Иво, так что исходная, виртуозно сконструированная (пусть и по заимствованным у Стоппарда схемам) драматургическая структура «Ближнего города» разрушена, впрочем, сделано это сознательно и небезрезультатно.

Основной сюжет при этом остался без изменений, правда, у Иво (в которого превратился Сванте) и Аники теперь имеется ребенок, мальчик Юрис (задним числом уточнил — в пьесе Аника вообще многодетная мать, но в московском спектакле этот момент был опущен, а у Ивашкявичюса и в первом варианте действие открывается сценой матери и ребенка, только в пьесе сына, как и отца, зовут иначе, чем в постановке ЛНО — Йохан): взрослый актер в колготках, белесом парике и с белилами на лице, с красными контактами линзами — существо гораздо более «фантастического» вида, чем любая Русалочка, да еще и наигрывающее постоянно на синтезаторе вступление к «Шарманщику» Шуберта (единственное оставшееся косвенное напоминание о Швеции — тот же музыкальный лейтмотив использован в одном из последних фильмов главного шведского киноклассика Бергмана «В присутствии клоуна»). Иво ездит в ближний «тот город» якобы с друзьями — никаких друзей у него нет, он их придумал, но в спектакле они присутствуют во плоти, это парочка «людей в черном», в куртках с капюшонами, они же выполняют и функции технических ассистентов, монтировщиков, видеооператоров, и выступают в эпизодических ролях. Аника отправляется в «ближний город» по стопам мужа, там знакомится с сутенершей Бригиттой и парнем-проституткой Ларсом, затем из клиентки сама превращается в проститутку при поддержке Бригитты, «менеджера твоей дырки», как она себя называет. Помнится, в московской версии пьесы палец ноги в заднице описывался подробнее — но только на словах, в рижской слов меньше, а может опять-таки трудности с переводом возникли, но картинка куда как нагляднее. И очень живо, остроумно во втором действии решен режиссерски и актерски исполнен (при участии все той же «вспомогательной» парочки) клиентский секс-конвейер Аники, с раздеваниями-одеваниям, тут проходит целый ряд контрастных бессловесных персонажей-мужчин, от самодовольного пузана до стеснительного подростка, пока героиня имитирует движения на надувном шаре.

Развязка линии Аники, впрочем, та же, что была в ЦДРовском спектакле, то есть мне известная заранее (при том что в пьесе не совсем так) — муж, даром что теперь его зовут иначе, стреляет в жену, убивает Анику. Однако теперь в иной, условно-фантастической реальности Иво и Аника снова вместе. Тогда как линия Русалочки-Сирениты пересочинена для ЛНО заново, и «жертва» садиста, несостоявшаяся Русалочка, которую к тому же звать Аня, по крайней мере Аней она представляется, очнувшись после пережитой клинической смерти, не только обретает дар речи (вопреки исходной пьесе), но и оборачивается отважной искательницей приключений, через интернет вылавливающая не принцев и не рыбаков, а любителей вот таких специфических садо-мазохистских забав, желательно мужчин с опытом, честных и умелых, в данном случае повезло, но собрав причиндалы в чемодан, партнер от души дает ей совет впредь поступать осторожнее и через год, когда снова «засвербит», сознавать риск. «Аника всё ползет к плите. Русалочка ползет к упавшему на пол ножу. Два ползущих тела огибают друг друга. Русалочка дотягивается до ножa, тяжело поднимается, вонзает в себя нож и с криком распарывает весь хвост до самого верха» — финальная авторская ремарка пьесы, но в финале у Серебренникова «русалка» Аня, удовлетворенная мазохистка, разговаривает по телефону, надо думать, с оставшимся дома мужем, признается ему в любви.

Рижский спектакль, по сравнению с давно канувшим в Лету московским несколько невнятный в первой части, но при этом более прямолинейный и во всех отношениях «реалистический», где-то до буквального натурализма, вопреки все фантастичности и условности внешнего антуража. Второе действие и более яркое, и более собранное, в целом с постановкой примиряет, но по правде сказать, «Ближний город» — в любом случае среднеевропейская пересортица, а для Серебренникова, что обиднее всего — давно пройденный этап, по темам, по стилистике, по взгляду на жизнь это вещь, сделанная добротно, не халтурно (да если бы и халтурно — халтура мастера), но с оглядкой на «Откровенные полароидные снимки», на «Человека-подушку», на некоторые другие опусы Серебренникова 15-10-летней давности. «Ближний город» — премьера весны нынешнего года, но после «Маленьких трагедий», созданных, получается, сразу вслед за ним в «Гоголь-центре» и выпущенных уже без Серебренникова, он кажется таким давним и далеким… Оттого еще сильнее хочется, чтоб Серебренников поскорее вернулся к творческой работе.

Кстати, латыши стали первыми и единственными на моей памяти гастролерами с лета, кто после своего представления со сцены высказался в поддержку Серебренникова открыто, публично, прямым текстом — остальным гостям из Европы такая элементарная и для них совершенно безопасная акция почему-то в голову до сих пор не приходила.

Читать оригинальную запись

Читайте также: