Несколько слов о читках на «Любимовке», которые я застал

Дмитрий Данилов, «Сережа очень тупой». В обеих пьесах Данилова абсурдный мир, в который попадает бытовой негероический человек, на удивление логичен, не содержит элементов сюра, он закономерен, рационален. И если в «Человеке из Подольска» власть, полиция начинает предъявлять реальности аргументы кураторов современного искусства об интересе к повседневности, а не к событию, то в «Сереже» абсурд исходит из законов языка, которые мы не замечаем. Абсурд проникает как вирус в систему через лазейки языка (курьеры говорят «Мы будем у вас в течение часа» или служба доставки действительно «достает» своих клиентов). Закон параллельного мира, с которым частный бытовой заглавный герой сталкивается и перед лицом которого растерян, дезавуирован, имеет сотню исключений из закона, дополнительных условий и обиняков, — он усложнен, как игра в города, которую устраивают курьеры в доме Сережи, и как собственно сам ветвистый, сложноподчиненный русский язык, имеющий множество исключений из правил. Язык — это имитация логики, на самом деле это бездонная сюрреалистическая яма. И по мере падения туда зритель вместе с героем оказывается в кольце холостых ходов, самоповторов, докучной сказки, в которую умелый драматург как кочегар каждые пять минут подкидывает новое микрособытие. Эта пьеса — из нашего времени, когда сужается пространство частной жизни, в которую все чаще и чаще вторгается власть, общество с нормативами, запретами, ограничениями — патерналистский проект, навязывающий «с душой и участием» заботу о чужой нравственности. И если «Человек из Подольска» по преимуществу веселит, то в «Сереже» на сцену — в особенности в финале — заходит жуткое.

В пьесе Олега Михайлова «Красная комната» говорится о средней России: полудеревенской-полугородской, застывшей во времени. С одной стороны, сохранились остатки сталинской колхозной комедии, в жанре которой живут граждане, с другой стороны, современное стяжательство и мучительство человека. Сегодняшняя Россия склонна изобретать легенды о себе: реальность медленно заслоняется легендами и мифами, чем неправдопободобнее, тем лучше. Всё в России моментально стало святым, священным, неприкасаемым. Мы молимся всем богам сразу. И Олег Михайлов тонко высмеивает эту странность: здесь говорится о тех жертвах, которую надо класть на обслуживание легенды, которая, разумеется, оказывается пустышкой. Легенда легко монетизируется, но опустошает героев. Медленно раскручивается маховик зловещей тайны, детективная история раскрывает все грани преступления, и мы видим этот жуткий образ страны: большой семьи, общества, где каждый повязан пороком, грехом и поэтому никуда не движется, застывает. И дети не рождаются. В пьесе говорится об этом – мальчиковая игра «собачий кайф», всеобщий уход в страну, где вот еще показывают «мультики», а через секунду ты уже не живой. И какой прекрасный образ несчастной женщины Милы, которая никому не нужна в этой семье, она лепит светлые фигурки святых и режет в глухом отчаянии свое тело.

Мне нравится напряженная тревожная атмосфера в пьесе Константина Стешика «Кодекс курильщика», где реальность оказывается подконтрольна мании насилия и террора, репрессивного навязывания своей философии. Общество нашло идеологию в насилии, и тут пистолет оказывается идеальным логопедом для всех картавых, недореализованных, недопроявившихся героев. Опять же явление наших дней — контакт двух косплейщиков-киноморфов, живущих по законам любимых мультфильмов и кино. Робкий, стеснительный мальчик выслеживает флегматичного убийцу-чистильщика и говорит ему откровенно: «Ты поделишься со мной своей силой. Я — Джаггернаут».

Мне нравится форма пьесы Дмитрия Богославского «Точки на временной оси» — подписи к фотографиям, в который запечатлен катастрофический мир на грани разламывающихся эпох, где смерть и жизнь соединились воедино. На обсуждении и автор, и зрители говорили о том, что автор рассказывает о «банальности добра», азбучных истинах добра, самых простых словах для выражения человеческих чувств. Из диалогов высекает эмоция, а не смысл, прежде всего. Еще одно свойство этой пьесы — тавтологический характер диалога; герои словно живут только в ту секунду, когда их застал фотоаппарат, и эту секунда длится вечно в истории; они обречены на повторы и холостые ходы, эта секунда длится всегда.

Мария Дудко, «На сцене». Тут меня заинтересовал образ трансвестита — Аллы Транса. Взрослый могучий мужик, представляющий себя женщиной, ведущий себя как женщина. Но вместе с тем способен, как артист, переключать гендерные роли. Впервые встречаю в пьесах новое «амплуа» — гомосексуалиста-филистера, который самооправдывается через психологические, бытовые, мещанские мотивы. Герою не свойственны все литературные приметы героя-гея: травма, социофобия, сопротивление обществу, социальный протест, какая-то типическая философия героя с его непростым выбором. Герой не воспринимает себя как аномалию, он внутри себя выработал понимание себя как скучной нормы. Это герой, не чувствующий себя исключительным. Он как все, одомашненный. Он такой потому, что в нем есть и маскулинность, мужская рассудочность и женская истеричность (потрясающая сцена конфликта с милиционером) — и это нормально переключать регистры пола, это скучная повседневность. Герой с детства понял свою природу и уже успокоился в поисках самоопределения, забытовел. Это довольно интересно, так как российский театр тему героя-гея трактует часто либо как пародию (типа «Примадонн» — волосатые мужики нацепили белые колготки, ха-ха-хи-хи-хи), либо как социальную травму, в трагическо-героической интонации. Здесь появляется какой-то принципиальной новый типаж. Гете ведь тоже в «Фаусте» рвет со средневековым представлением о бесе: и вместо дьявола-протагониста и трибуна, идеолога зла предъявляет нам Мефистофеля-филистера, что блестяще в фильме обыгрывает Сокуров.

Йося Алешковский, «Как я стал разговаривать с Толиком». Молодой парень беседует в одни ворота с психоаналитиком, его разум серьезно потрясен. Классический социофоб, в котором я лично узнаю отчасти самого себя: причина раздражения — общество, требующее от тебя бесконечного общения, включенности, соблюдения социальным стандартам («когда ты уже женишься?», «когда зарабатывать начнешь?»). И постоянно зудение, чесание языка — многочасовые телефонные переговоры, разговоры и музыка в транспорте, сопровождающий повседневную деятельность неудержимый бессмысленно-описательный речевой поток, мешающий герою сосредоточиться. Герой сходит с ума на почве языка — и этой проблеме с большой радостью порадовались бы структуралисты: герой — социофоб, чурается общения, так как не может вполне обладеть своим языком. Язык — сложнейшая структура, запутанная логика, язык — это мучение, язык требует вечного освоения, язык не присваивается, не дается, ускользает от героя, его закон не осваивается. Герой наблюдает, как то, что составляет для него главную тайну, главную проблему, то, что ускользает из рук, — загадочный, непостижимый язык — другими бездарно тратиться, растрачивается.

Ну и про три великолепные пьесы — Конторович, Ташимова и Андрея Иванова — я уже писал. Еще не все прочел — прочту и еще раз напишу. В этом году «Любимовка» очень урожайна!

Читать оригинальную запись

Читайте также: