аборт с другого края: «Встречайте, мы уходим» М.Ризнич в театре им. Моссовета, реж. Сергей Аронин

Никогда не слышал про Марию Ризнич — может быть, и существует (существовала) такая писательница, хотя не исключал бы, что драматург-фантом, чьих следов не обнаруживается во всезнающем интернете — из того же обширного сообщества, что расплодившиеся ныне по антрепризным и академическим площадкам Алэн Вернье, Ив Пло, Роми Вальга и т.д., что характерно, сплошь «французы» и без указания имен переводчиков. Судя по упоминанию в «французской» пьесе или инсценировке недавних колониальных потерь Франции, протестов против вступления страны в НАТО, использования франка в качестве единственной денежной единицы и других конкретных примет времени, действие происходит в конце 1950-начале 1960-х годов. И насколько я понял из контекста, происходит в Руане — при этом в оформлении, визуальном и музыкальном, используются мотивы сугубо парижские. Это все, допустим, мелочи — но наводящие на подозрения.

Проблематика же пьесы универсальная и не сказать чтоб оригинальная — таких «стариковских» трагикомедий пруд пруди, разного, как правило, непритязательного, если не выразиться грубее, качества. Опус Ризнич, кто бы она ни была и была-не была ли, еще далеко не худший вариант, при то что по форме это не пьеса даже, а скорее набор сценок. Каждый из двух актов открывается «проникновенным» мемуарным монологом одного из двух главных героев, сначала первый рассказывает о том, как в детстве пришел в цирк с отцом и ему мешал воняющий старик, потом второй вспоминает, как в детстве наблюдал старую лошадь, и потом даже боялся смотреть фильм «Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?» В фильме Сидни Люмета, кстати, речь идет не про лошадей совсем — но и в спектакле тоже, речь о старости, которая настигнет всякого, кому повезет, ну или не повезет, до нее дожить.

Герои «Встречайте, мы уходим» знакомятся в парке. Один — неунывающий, полный энтузиазма и богатый на фантазию, к тому же по духу революционер, «левак», назвавший дочку в честь Клары Цеткин, советовавший ей говорить верующим в Бога подружкам «это возрастное» и даривший на день рождения «Капитал» Маркса. Другой — принимающий жизнь смиренно, работающий чем-то вроде консьержа, вахтера, интенданта, смотрителя бойлерной при жилом доме и со дня на день ожидающий увольнения по возрасту. Собственно, первый эпизод связан как раз с этим обстоятельством — новый друг притворяется юристом и угрожает работодателю большими неприятностями, если старика погонят с работы, и вроде бы розыгрыш проходит поначалу успешно. Эпизод второй заканчивается вместе с первым актом не столь блестяще — гопник-переросток, вымогающий у стариков последние франки, вопреки их сопротивлению берет верх. В третьем престарелый фантазер, отказывающийся от предложения дочери забрать его к себе домой или поместить в приют, рассказывает ей выдумку про несуществующую внебрачную дочь, к которой намерен переехать в Израиль. Наконец, совсем скверно оборачивается дело, когда старики пытаются избавить молодую художницу-наркоманку от преследований дилера-заимодавца, выколачивающего из девушки долги — старики пытаются изобразить всесильных итальянских мафиози, чтоб припугнуть дилера, но огребают сами. В эпилоге они встречаются после больницы, одного уволили, другого поместила в приют дочь, то есть все старания были напрасны.

«Пять ноль, и все в свои ворота» — констатирует старик, что поспокойнее, и хотя я насчитал всего четыре микро-сюжета, пусть будет пять. Под конец горе-энтузиаст запоздало представляется товарищу по несчастью своим настоящим именем — Мартин Шмуль, бывший официант, после 41 года службы уволенный за излишнюю болтовню, которой досаждал клиентам. Но побитый и разочарованный товарищ не спешит довольствоваться «правдой», и фантазия берет верх, Мартин ведь щедр на выдумку: вот он уже не итальянский бандит и не адвокат, но… большая шишка в киноиндустрии, «генеральный продюсер — что-то вроде главного раввина», и друзья удаляются по развернутой красной дорожке в закат, пританцовывая в обнимку и на ходу отбрасывая костыли.

Как водится в таких случаях, стариковские роли — по сути бенефисные, а остальные (если пьеса вообще не на одних ветеранов сцены рассчитана) — более или менее служебные. Тон в спектакле «Встречайте мы уходим» задает, и быть иначе не могло, Виктор Сухоруков в роли Мартина. Наблюдать за Сухоруковым, чей юбилей и послужил формальным поводом для обращения к пьесе, не менее увлекательно, чем за пылающим костром — зрелище завораживающее, не оторвешься, но творчества, искусства в этом нет совсем, чистая физико-химическая реакция. Чтобы придать такому огню художественную форму, необходима железобетонная режиссура, как у Туминаса в «Улыбнись нам, Господи» по меньшей мере. Сергей Аронин, для которого до сих пор и литературно-драматические композиции в пространстве малой сцены «под крышей» оставались трудновыполнимой задачей, с освоением большой площадки справляется на удивление легко, в своем роде, можно сказать, блестяще (если не считать нелепого «прощания славянки» с взмахом платка, в которое превращается финал эпизода с наркоманкой-художницей). Но укрощение огня ему не по силам — Сухоруков пылает, его самосожжение ослепляет и партнеров, и благодарную целевую аудиторию: Андрей Шарков из петербургского БДТ (где, кстати, на малой сцене идет свой похожий «юбилейный бенефис» — «Люксембургский сад» в честь 85-летия Георгия Штиля, и тоже на «французском субстрате», и тоже с еврейским колоритом, все одно к одному; а сам Шарков занят в «Алиse» Могучего, на уровне замысла более оригинальной, но по сходной схеме построенной самодеятельной пьесе в честь Алисы Фрейндлих) в роли склонного к компромиссам с обществом, с природой и собственным возрастом пенсионера Ланса работает разнообразнее, сложнее, тоньше — как следствие, не имеет и десятой доли фурора, выпадающего Сухорукову.

Сценография и костюмы (художник Екатерина Ряховская) задают стильную по силуэтам и колориту картинку: подсвеченный задник, подвижные скамейки, регулярно падающие бумажные листья, плюс подтанцовки с воздушными шариками (хореография Рамуне Ходоркайте) в сопровождении шлягеров французского шансона, Сати и Шнитке, любимого главным героем «Интернационала» и невесть откуда взявшегося, но многократно повторяющегося романса про белого коня — для пущей, видимо, душещипательности: стариков-разбойников, несмотря на весь их неиссякаемый запал жизнелюбия, легко обидеть может каждый, и если управляющий со своими планами уволить вахтера по возрасту еще может спасовать перед самозванным юристом, то на гопника-переростка управы нет никакой — однако ж последнее слово остается за героями, и спекулятивный популизм спектакля радует всех, ну или почти всех собравшихся.

Действительно — чаще всего образчики подобного жанра оборачиваются чем-то безвкусно-жалким (я много видел примеров совсем свежих, а оглядываясь назад, даже записи легендарных «Соло для часов с боем» в Художественном театре или «Дальше — тишина» на той же сцене театра им. Моссовета вызывают массу вопросов, сомнений…), с этой точки зрения спектакль в театре Моссовета скорее редкое и довольно приятное во всех отношениях исключение. Но все-таки и он от начала до конца держится, с одной стороны, на эксплуатации беспроигрышной темы стариковского злосчастья (вернее было бы только детей истязать — то-то герои походя замечают, что безжалостное отношение к старикам — все равно что «аборт с другого края»), с другой, на неукротимой артистической энергетике Виктора Сухорукова, которая заполняет все лакуны пьесы и постановки, но не позволяет хотя бы мимоходом разглядеть, что даже в представленных историях, при всей их, мягко выражаясь, бесхитростности, корень бед не сводится к возрасту, и это можно было бы (при несколько более вдумчивом подходе) осмыслить на примере и дочери Мартина, и художницы, после провала «мафиозной спецоперации» вынужденной пуститься в бега от криминального заимодавца, не отдавая все на откуп Сухорукову, сколь эффектно бы победительное бенефисное самоупоение Виктора Ивановича не смотрелось бы.

Читать оригинальную запись

Читайте также: