«Лес. Диалоги по дороге» А.Островского в ШДИ, реж. Александр Огарев

Сравнительно недавно довелось пересмотреть с новым исполнителем старый «Лес» Кирилла Серебренникова в МХТ — спектакль, поставленный уже, кажется, в позапрошлой жизни, до сих пор идет успешно при замене отдельных артистов и, в свое время казавшийся не более чем броским и точным, хотя и блестящим по форме памфлетом, сегодня задним числом, запоздало воспринимается как мрачное социальное пророчество.

У Огарева в «Диалогах по дороге» социального контекста нет в принципе — ни актуального, ни исторического. Рамочный сюжет реализуют актеры, путешествующие по маршруту «Вологда-Керчь-Вологда далее везде», и где только ни остановятся, где ни присядут, ни развернут свой пресловутый коврик — там и давай «представлять». Собственно, все остальное, вся романтика, весь пафос здесь тоже переводится в игровую плоскость. Причем это касается отнюдь не только пары Счастливцев-Несчастливцев, но и всех прочих «действующих лиц» пьесы, вплоть до Карпа и Улиты (отменный, кстати, комический вышел дуэт у потрясающего Ивана Орлова и изумительной Евгении Козиной). Моложавая Гурмыжская (Александрины Мерецкой) не только по страстности, но и по пластичности может дать фору юной, уже несколько перезрелой, «засидевшейся в девках» Аксинье (Юлия Демяненко). А уж что творит по случаю незадавшийся аферы с продажей леса Восьмибратов-старший (Игорь Лесов) — настоящий цирк со стриптизом! Но если обитатели усадьбы Пеньки «играют» в свое удовольствие, то крикливый трагик Несчастливцев пытается делать это со значением, осмысленно — отчего, может и против воли режиссера, на общем фоне его «актерство» переходит зачастую в скоморошество, в чуть ли не юродство.

Накануне шел «Лес» в составе с Несчастливцевым-Ильей Козиным — наверное, это совсем другой персонаж, Козин воспитан внутри ШДИ и еще в васильевской традиции. В вечер закрытия сезона, когда спектакль смотрел я, Козин отмечал день рождения, а Несчастливцева играл Андрей Финягин, которого я последний раз видел на сцене лет десять назад, и на совсем иного рода сцене — в МТЮЗе у Гинкаса, кажется, в «Нелепой поэмке» (в роли Алеши Карамазова). Я даже не знал, что Финягин теперь в состоит в труппе Школы драматического искусства, занят пока, правда, только в одном спектакле, вот в «Лесе», но уже что-то еще репетирует. Его Несчастливцев, хочет того исполнитель или нет — настоящий Актер Актерыч, что, по-моему, не всегда приятно и обаятельно, местами и напрягает, и раздражает. Задумано ли так — не знаю, хотя ирония по отношению к «актерствованию», к превращению любой бытовой ситуации в этюд, в интермедию, режиссером заложена явственно и сценографом поддержана, и художником по костюмам (Александр Мохов и Мария Лукка). Бумажные «заросли», которые больше смахивают на болотные камыши, чем на лесопосадку (и в этих «джунглях» разворачиваются основные события пьесы, иногда выплескиваясь на авансцену и на специальный подиум, своего рода «театральный помост» в правой части площадки) прикрыты занавесом, четко отсылающем к «Гамлету» Любимова-Боровского; Несчастливцев уже в импровизированном прологе пародийно «копирует» манеру Высоцкого, и далее эту линию развивает, а на груди его трикотажного, грубой (модной, между прочим!) вязки дорожного рубища в прологе и эпилоге можно разглядеть (если я правильно разобрал с первого ряда) портретик Олега Ефремова, кинокадр из «Трех тополей на Плющихе».

В целом же разного рода и сорта гэгов, благодарно принимаемых публикой, хватило бы минимум на три самодостаточных спектакля и еще осталось бы на серию эстрадно-телевизионных юмористических шоу (в программку «Диалогов…» вложена памятка «Режиссеръ»: «полный художественный сборникъ необходимыхъ руководствъ при постановке спектаклей» — на сцене можно воочию наблюдать живые к нему иллюстрации): от опытов со статическим электричеством (которые режиссер Огарев, я не впервые отмечаю, очень любит, и здесь Несчастливцев, а вслед за ним и Аксинья, не просто метафорически, а буквально «высекают искры из воздуха») до настоящих «коверных», в качестве каковых тут выступает т.н. «супрематический народ» — молодые артисты в накладных бородах и фартуках, стилизованных под Малевича. Бытовая эксцентрика разбавлена сюрреалистической буффонадой, визуализованы сны героев, где театральщина уже зашкаливает, звучат оглушительные выстрели (из пистолета со сломанным, по словам героя, затвором, между прочим!), льется фонтаном бутафорская кровь, персонажи, словно бродячие комики или даже куклы «театра Петрушки», щедро одаривают друг друга ударами поддых и зуботычинами, появляясь потом в синяках и бинтах. Сценка «самоубийства» и последующего «спасения» Аксиньи решается и вовсе в откровенно цирковом формате с элементами воздушной гимнастики.

Надо признать, все это в «Лесе», благодаря еще и заложенной автором в пьесу теме природы актерского самосознания, выходит куда более органично, чем до этого в предыдущих постановках Огарева — «Горе от ума» Грибоедова на сцене ШДИ и, особенно, «Правда — хорошо, а счастье — лучше» тоже по Островскому в неродном МХТ.

Тем не менее в этой тотально игровой структуре что-то, по моим наблюдениям, сущностное потеряно; за деревьями леса не видно — грубо говоря. Еще и поэтому, наверное, наименее выразительными в спектакле оказываются молодые герои — Восьмибратов-младший (Алексей Киселев) и Буланов (Роман Колбин), хотя в структуре пьесы именно их характеры, как мне кажется, наиболее интересны, сложны, не сразу понятны и требуют от режиссера разгадки. Упомянутый Серебренников, что бы о нем ни думали, сделал когда-то ставку как раз на образ Буланова, в премьерном составе доверив его Юрию Чурсину; сейчас на роль ввелся Молочников — и спектакль обрел новые, свежие смыслы. Тогда как персонаж Романа Колбина у Огарева — такой же шут, как и прочие, разве что хипстерского пошиба, в желтых подростковых кедиках поначалу, в модном, на шальные деньги Гурмыжской купленном ярко-красном костюмчике потом; его неловкие подкаты к Аксинье, лицемерное подобострастие, сменяющееся столь же наигранной самоуверенностью новоиспеченного хозяина-барина — в ровно той же степени смена ролей-масок, как для Несчастливцева, Счастливцева, Гурмыжской, Аксиньи, Карпа. В том прослеживается, конечно, диалог с драматургом, но если для Островского, по моему убеждению, главным остается противопоставление артиста как художника (высокого) и бытового актерствования, шутовства как способа социальной мимикрии (низменного, в прямом значении «подлого»), и об этом, собственно, поставил свой «Лес» Кирилл Серебренников, то у Александра Огарева этот магистральный конфликт пьесы, наоборот, полностью снимается, сознательно растворяется во всеобщем благодушии «художественной самодеятельности», едином для всех «творческом» порыве — как пелось в одном старом советском кинохите, «от народного артиста до артиста из народа».

Реминисцении исторические (к Высоцкому, к Ефремову), вставные музыкальные номера (Улита, к примеру, поет «Люби меня нежно» и аккомпанирует себе на виолончели; ну а где поминают Высоцкого — там без гитарных песен не обойдется, это ясно), чисто условная пластическая эксцентрика — все это вытесняет из поля зрения настоящую жизнь героев, вернее, не предполагает ни у кого из обитателей этого «Леса» иных стремлений, кроме как играть, что-то изображать — неважно, для друг друга ли, для себя или для более широкой аудитории, бескорыстно от души или с мелочным расчетом. Если такова их «дорога», их «путь», то в какой-то момент она непременно заведет в тупик. Хотя по ходу, ничего не скажешь — весело.

Читать оригинальную запись

Читайте также: