отлично не принят: «887», компания «Ex Machina», Квебек, Канада, реж. Робер Лепаж

Компания «Ex Machina» | Спектакль: 887

Прекрасно, что Лепаж такой разный, но печально, что не в равной степени прекрасный… Впервые наблюдал, как с Лепажа убегают, а вернее, скромно, стыдливо уползают во время действия; не массово, но достаточно заметно, причем бегут из ближнего партера, и памятуя, как на его не с чем не сравнимом «Липсинке» к исходу девятого часа действия (!) после пяти антрактов (!!) народу в зале только прибавилось за счет просочившихся в перерывах, не возьмусь предположить, то случайные платежеспособные лохи утомились прежде срока на двухчасовом моно-спектакле, или же настоящие лепажеманы преисполнились непереносимого разочарования — второго совсем нельзя исключать, потому как вот и я, хоть не «-ман», но очень к Лепажу привязан сердечно, а местами сильно, сильно скучал.

Хотя в «887» есть все, что характеризует «настоящего Лепажа» и отличает его от любого другого сколь угодно выдающегося театрального мастера. Мало того, в «887» есть сам Робер Лепаж, собственной персоной — последний раз на московскую сцену он выходил в «Эоннагате» с Сильви Гиллем и Расселом Малифантом, а в качестве солиста, единственного исполнителя моно-спектакля (ну не считая техассистентов, разумеется) — и вовсе не выступал со своего первого приезда с незабываемой «Обратной стороны Луны»! Правда, в «887» Лепаж говорит от своего собственного имени, от первого лица, Лепажа как персонажа, с настроем на некую стилизованную, театрализованную, но все же исповедальность — а для исповеди (в отличие опять-таки от «Липсинка» с его романным или, если угодно, сериальным сюжетосложением) тут слишком много обобщений, да к тому же на бесконечно далеком от местных реалий материале.

Обратившись для начала с ритуальной и бесполезной просьбой насчет мобильников, Лепаж начинает свой рассказ, как однажды его попросили выступить на стихотворном вечере с поэмой некой Мишель Лалонд под названием «Speak White». Необходимость выучить наизусть сложно формализованный (ну якобы) текст и незадачливое, полное комичных подробностей вынужденное обращение за помощью в плане мнемических методов к более опытному товарищу Фреду, сотруднику Радио Канада, списанному по возрасту с телеэкрана в радиоэфир, сопровождается у лирического альтер эго автора припоминанием подробностей детства, проведенного в доме № 887 по улице Мюрре в Квебеке, образа отца-таксиста, бабушки с Альцгеймером, которую отец, не желая сдавать в дом престарелых, перевез в свою квартиру, где жил с женой и четырьмя детьми (так что маленький Робер до восьми лет ночевал в одной комнате с сестрами, «и это многое объясняет», как он иронично, но недвусмысленно намекает в спектакле), а еще множества разномастных соседей, и в каждой из квартир своя история.

На сцене возникает многоквартирный дом, в комнатах ячейках идет жизнь, воссозданная за счет искусного сочетания интерьерного макета, фигурок-кукол и видеоинсталляций. Дом сменяется детализированным макетом центральной площади, куда героя водили на прогулки. Уже взрослый в скрупулезно, достоверно до мелочей выстроенной обстановке собственной кухни герой принимает невидимого Фреда, своего гостя, приятеля и «тренера памяти». Играя с масштабами, Лепаж в пижамке рядом с увеличенным в размерах телевизором и другими предметами превращается в мальчика буквально у всех на глазах, а «машинка», проезжающая из кулисы в кулису, вырастает до авто в натуральную величину. Оставаясь по большей части на протяжении спектакля самим собой, Лепажу все-таки ничего не стоит перевоплотиться в какого-нибудь третьестепенного персонажа. Используя к месту, со вкусом, с чувством меры, технически филигранно любые театральные техники, от архаичных (куклы, тени — теневой эпизод с девочкой один из самых восхитительных визуально и трогательных в постановке) до продвинутых (компьютерная анимация, выведение на экран онлайн-изображения крупным планом), Лепаж подкупает в первую очередь тем, что рассказывает личную, семейную историю, не придуманную, ну или по крайней мере поданную в спектакле как подлинную, с оговорками в интервью: «Все правда, но и не правда…»

Что же отталкивает в «887»? Подобно тому, как личная, в том числе творческая, артистическая судьба Лепажа вписана им в семейные мемуары, история одной семьи вводится им в социально-историко-политический контекст истории страны, а точнее, родной для автора франко-канадской провинции Квебек. И не то чтоб это вовсе неинтересно — наоборот, довольно любопытно и неожиданно, что франкоговорящие канадцы, оказывается, еще полвека назад в своей стране несколько «притеснялись», но не до сегрегации в прямом смысле по национальному и языковому признаку, но в плане возможностей карьерных, к примеру. Что сегодняшнее благополучие Квебека — а очевидно со стороны, что как минимум в культурном аспекте французская Канада далеко позади оставила англоязычную, и Лепаж являет собой яркое, но далеко не единственное тому подтверждение — возникло не само по себе, что ему предшествовала, в частности, нелегальная и даже террористическая деятельность сепаратистов из «фронта освобождения Квебека», лево-националистического толка организации, закладывавшей бомбы и похищавшей государственных деятелей, а кроме того, взорвавшей памятник королеве Виктории, с тех пор не восстановленный.

Как относится к «борьбе франко-канадцев за независимость», увенчавшейся частичным успехом Лепаж — непонятно, вроде и с сочувствием, но осуждая насильственные методы. Какое дело, скажем, мне до «социального неравенства» в Квебеке середины прошлого века — и подавно большой вопрос. С одной стороны, в размышлениях о феномене памяти, генетической, личной, коллективной, национальной, не обойтись, вероятно, одними только сентиментальными зарисовками о родственниках и соседях, а Лепаж, несомненно, проблему памяти и беспамятства, забвения, исследует в «887» всесторонне, как прежде в «Липсинке». Но вымышленные, почти фантастические сюжетные перипетии «Липсинка», положа руку на сердце, задевали куда сильнее, чем, казалось бы, «исповедальность», повествование о личном опыте от первого лица в «887», как посещала Канаду королева Елизавета, как ходили Лепаж с отцом и всей семьей приветствовать генерала де Голля, как потом жалели, что ради сомнительного секундного ощущения причастности к чему-то «общему», к «истории», должны были рано вставать и потерять целый день.

Среди воспоминаний Лепажа в «887» есть фрагмент о том, как его не взяли в иезуитскую школу по результатам экзаменов, где один из его товарищей получил оценку «посредственно» и был в итоге «принят», а Робер — «не принят» с «отлично», потому что, как объяснил матери по телефону кюре, отцу-таксисту сложно оплачивать обучение. Эпизод не самый душещипательный, но (в отличие, например, от интермедии с «невидимым» Фредом и его советами, растянутой минут на 15) и не занудный. Однако вот отталкиваясь хотя бы от него я свои ощущения по поводу «887» сформулировал примерно теми же словами: все отлично, от текста Лепажа, кстати, временами переходящего с прозы на стихи, и работы Лепажа как исполнителя (уж конечно его «задушевность» ничего общего не имеет с сопливыми анекдотцами, грубо говоря, какого-нибудь Гришковца, и дело не только в уровне литературы) до технической стороны «шоу»; но не «попадает», не «принимается» — что, положим, субъективно; а кто другого Лепажа не видел, тому и этот может пройти «на ура», тоже вариант.

Но если отвлекаться от субъективных ощущений, то чем шире проблематика, которую, отталкиваясь от сквозного мотива памяти, затрагивает в «887» Лепаж, тем противоречивее воспринимается его мысль. Поэму герой все-таки выучил и прочел, а бабушку с Альцгеймером все-таки отправили в приют, где она и умерла во сне, зато Квебек получил широкую этно-культурную автономию в рамках общеканадской государственности. Частное и общее, семейное и политическое, интимное и публичное переплетается — но как мне показалось, неорганично и надуманно. Что касается пресловутой поэмы Speak White, создавшей лирическому герой столько затруднений, то когда Лепаж от лица своего альтер эго, вышедшего из собственной тени и снова успевшего с нею слиться, принялся озвучивать что-то вроде «бедность — негритянский удел» и тому подобную затхлую левацкую хрень (пафосный опус Лалонд написан в 1968 году и обыгрывает выражение «говорите как белые» из обихода колонизаторов, требовавшие от «угнетенных коренных народов» изъясняться на языке «захватчиков»), меня прям-таки скрутило, это просто невозможно. Впрочем, стоит припомнить, что и «Липсинк» от этого не был вполне свободен, а сравнительно недавние «Карты. Пики» подавно… Иронизируя над собственным «беспамятством» и не шутя его преодолевая, Лепаж словно призывает к работе с памятью и свою аудиторию — памятью как персональной, так и коллективной, общественной.

Делает он это, что тоже естественно, на субстрате для себя наиболее удобном, то есть квебекской новейшей истории. И ненавязчиво, словно удивляясь, попрекает соотечественников, и заодно все человечество, в «забывчивости»: мол, вот шла политическая борьба, и в ней даже использовались небесспорные (мягко говоря) средства устрашения противников, и она дала те или иные плоды — но «коллективная память» ничего этого не сохранила, а газеты тех времен предпочитали писать про маньяка, похищавшего и убивавшего мальчиков. Может в канадском историческом контексте «фронт освобождения Квебека» со своими терактами и значительнее трех мальчиков, изнасилованных и убитых маньяком (а приписывается ему до 50 нераскрытых преступлений), но уж очень во всех отношениях далеко такой «канадский» взгляд на жизнь. Зацепиться бы за что-нибудь поближе — кто-то неподалеку от меня сидевший с отчаяния, когда в сценке с забегаловкой Лепаж выкладывает из буковок на табло дежурное меню, прочитал по-французски POUTINE и поспешил обрадоваться: Путин! — а оказалось, «путин» это всего лишь квебекская разновидность картошки фри… Обычное, то есть, меню — съедобный, но фастфуд. Или у доброго, умного, талантливого франко-канадца, вероятно, попросту не укладывается в сознании, что с т.н. «коллективной памятью» случаются помрачения намного страшнее и масштабнее, чем те, о которых он старается поведать, и нам тут необязательно искать примеры за морем. Ну а с другой стороны, посмотрел Лепажа — считай можешь помирать с чистой совестью.

Читать оригинальную запись

Читайте также: