«Снегурочка» Н.Римского-Корсакова в Большом, реж. Александр Титель, дир. Туган Сохиев

Сказочный сюжет, знакомая музыка — а к числу репертуарных хитов «Снегурочку» по состоянию текущей афиши не отнести, и вряд ли это случайно: «Сказку сегодня ставить трудно» — веско заметил Александр Титель перед пресс-показом. Самые продвинутые будут сравнивать премьеру Большого с парижским спектаклем Чернякова, а мне и сравнить не с чем — на чужие впечатления опираться нелепо, а стал перебирать собственные и, похоже, последней московской «Снегурочкой» на моей памяти была постановка в «Новой опере»: сценическая версия сильно урезанной в объеме партитуры, выпущенная под дебютировавшую тогда в заглавной партии Марию Максакову, надолго в репертуаре театра не задержалась, да и не запомнилась ничем кроме того, что за публикации с похвалами в адрес Максаковой, выходившей на сцену Снегурочкой в сарафане и с накладной русой косой, журналистам неплохо платили. Максакова прославилась позднее и не как певица, а опера с тех пор в московских музыкальных театрах не шла. До этого Новая сцена Большого открывалась именно «Снегурочкой», но совсем уже давно, 15 лет назад, и дирижером-постановщиком выступал Николай Алексеев, на чьих концертах я буквально вырос — увы, ту «Снегурочку» я не застал и услышать не успел.

Давно не ставил в Большом и Александр Титель — каких только режиссеров не приглашали за последние годы, а Титель после «Чародейки» (и не сказать ведь чтоб совсем уж неудачной, просто какой-то невнятно половинчатой, оказавшейся малоубедительным компромиссом между «традиционной» и «современной» режиссурой, «большим стилем» и камерным психологизмом) вернулся лишь теперь. И вернулся после нескольких выдающихся работ у себя в театре им. Станиславского и Немировича-Данченко. При всем несходстве сюжетном и тематическом «Снегурочка» для него, насколько я могу судить по генеральной репетиции, продолжает обозначившуюся в творчестве Тителя «Войной и миром», затем «Хованщиной» и «Пиковой дамой» в МАМТе, а также екатеринбургским «Борисом Годуновым», линию, условно говоря, «народных драм» с уклоном в плоскость мистериально-историософскую (что, впрочем, не мешало плодовитому режиссеру параллельно делать и совсем иного плана, но не менее на свой лад интересные и успешные вещи — «Дон Жуан», «Медея», «Любовь к трем апельсинам»).

Сценография Владимира Арефьева предлагает для «Снегурочки» обстановку, куда как далекую от благостного уютного псевдофольклорного «берендейского» мирка с конфетной обертки. Тут царит вечная мерзлота, но здешние первобытные языческие порядки определяются не до-, а пост-исторической, пост-апокалиптической антиутопией. Рудименты прежней, утраченной цивилизации налицо — из-под снега торчат (в разных актах) то верхушки башен ЛЭП с оборванными проводами, то оставшиеся незаметенными, но проржавевшие кабинки утонувшего во льдах «колеса обозрения»; резиденцией «царю» Берендею служит вмерзший в сугробы остов железнодорожного пассажирского вагона от некогда сошедшего с рельс поезда и при нем зеленеет единственный на всю тундру искусственный «оазис», крохотная теплица, обогреваемая, как и все вокруг (других источников тепла нет, «электричество кончилось») кострами в мятых жестяных бочках; а Весна на прощанье устраивает «банный день» в натопленной фанерной бытовке. Вагон, который не едет; колесо, которое не крутится — символы не только пространственные, но и «темпоральные», недвусмысленно обозначающие, что время в этих снегах остановилось, как циклическое природное, когда зима не сменяется весной и летом, так и линейное историческое, а значит, «берендейский» социум «застыл» в своем потенциальном развитии давно и надолго.

Остуда в людских сердцах привела к тому, что зима растянулась на полтора десятилетия, или наоборот, неотступный внешний холод выморозил внутренности берендеев — непонятно; что послужило причиной климатического коллапса, какова его подоплека — военная («ядерная зима»?), техногенная, экологическая, социально-политическая — тоже неизвестно; но «счастливые берендеи», и это любопытный, очень важный момент спектакля, к холоду худо-бедно приспособились — без света и без тепла им, в общем-то, нормально, бегать по снегу в трусах и валенках не привыкать, и видимо, уже целое берендейское поколение выросло, для которого нет забавы веселее, чем закатать заживо соплеменника в снежный ком, чтоб одни тоги наружу торчали. Как вдруг откуда ни возьмись — Снегурочка. А и впрямь — откуда? Весна и Мороз заметно отличаются от берендейских «туземцев» — они не кутаются, но и, похоже, не мерзнут: туристы-ли экстремалы, ученые ли в экспедиции — всяко люди пришлые, неместные. И Снегурочка — «другая», не такая, как все; «дикарка» — характеристика героини дословная из текста либретто, но на сцене «дикари» — те, к кому она выходит из-под родительской опеки. Ольга Селиверстова поет Снегурочку великолепно, а в создании актерского образа вынуждена обходиться без дополнительных аксессуаров, ее Снегурочка — девушка, может, и «не от мира сего», но не волшебное существо, не сказочная героиня. Сказочного в истории, которую доносят режиссер и художник, мало — они и сами себе отдают отчет, и открытым текстом проговаривают, что подобных поселений, где обитатели обходятся без элементарных цивилизационных достижений на протяжении всей жизни, найдется немало, и необязательно за полярным кругом, а если угодно то и в пределах средней полосы — при всем явном символизме сценографической образности. Но отказываясь как от прямолинейной декоративности оформления, так и от приемов иронической стилизации «а ля рюс», авторы спектакля не пренебрегают мифопоэтическими, ритуальными, сакральными подтекстами сюжета, а наоборот, приближаются к нему, на новом уровне стараются его постичь, осмыслить.

Между тем дирижер-постановщик Туган Сохиев верен себе и своей фирменной, что называется «французской» манере — аккуратной, вдумчивой, изысканной, но как будто мало соответствующей ожиданиям от Римского-Корсакова. В том немало плюсов — никакой «клюквы», хрестоматийная (лично за себя могу сказать — нелюбимая и надоевшая еще в музыкальной школе) музыка оперы в исполнении оркестра Большого под управлением Сохиева звучит непривычно, порой открываясь неожиданными деталями; однако в целом, как мне кажется, скорее отдельно от режиссерско-сценографического решения, нежели в гармонии с ним: залакированная оркестровая гладкопись превращает ее в подобие сувенирной «палехской» шкатулки — а драма на сцене разыгрывается нешуточная, жесткая. При этом солисты вызывают восторг. Ольгу Селиверстову благодаря партии Снегурочки я для себя просто открыл. Но и Агунда Кулаева, которую очень люблю и много слышал и в спектаклях (Большого, «Новой Оперы»), и в концертах, восхитительна в партии Весны. Как никогда хорош Эльчин Азизов-Мизгирь, абсолютно органична и вокально безупречна Александра Кадурина в роли Леля, прекрасна Анна Нечаева-Купава. Богдан Волков на протяжении всего сезона поражает разнообразием ролей — Берендея в «Снегурочке» он спел после Мышкина в «Идиоте», и опять прорыв, хотя визуально образ не слишком выигрышный для восходящей звезды: царь у берендеев вышел… кривой — буквально, слепой на один глаз, с черной повязкой через лицо. С другой стороны — вероятно, именно выбор на Берендея исполнителя молодого и вообще ставка на молодежь, обладателей свежих голосов и хорошей физической формы, в «Снегурочке» имеет не только организационный, технический (спектакль не статичный, артисты в процессе пения активно двигаются, и не по плоской сцене только, а мизансценически осваивают и сконструированные художником «объекты»), но и содержательный аспект, коль скоро речь идет ни много ни мало о преодолении последствий глобальной катастрофы через, как емко сформулировал Александр Титель, «любовь и труд, в том числе труд души».

Правда, развязка снежной мистерии с достижением через жертвы своего рода «соглашения по климату» выглядит неоднозначно. Двусмысленность «оптимистической трагедии» заложена уже и в исходной пьесе, и в либретто оперы — «Снегурочки печальная кончина и страшная погибель Мизгиря печалить нас не могут», конечно, но так или иначе порадоваться за главных героев не придется. Однако в версии Тителя-Арефьева и финальная «слава Солнцу» не производит впечатления окончательного торжества добра, света и свободы. Наголо обритые, полуголые в «бандаже» скоморохи, чья пляска на праздники Ярилы посреди бетонных блоков с торчащими из них остатками арматуры больше напоминала коллективный эпилептический припадок, в «славильном» хоре своей конвульсивной пластикой задают «тон» очевидно поперек предписанного композитором мажора (хореография Ларисы Александровой); в лучах мощных прожекторов, вывезенных берендеями из-за кулис под «а мы просо сеяли, сеяли-а мы просо вытопчем, вытопчем», погибшая среди праздничной толпы героиня не «растаяла» и не исчезла без следа — тело как улика вот оно, на виду у всех; спешно скидывающие с себя вслед за платками и пледами уже и только что не исподнее «берендеи» словно обезумели от нежданного — а желанного ли? — «тепла». Не знаю, возможно режиссер и счастлив вместе с персонажами — на меня же этот апофеоз навел даже не тоску, а прям-таки ужас, и напомнил развязку моего любимого тителевского спектакля, «Хованщины», где вот тоже герои устремляются добровольно к огню из самых, как им думается, возвышенных, священных побуждений.

Читать оригинальную запись

Читайте также: