«Катерина Ильвовна» по Н.Лескову в театре п/р О.Табакова, реж. Алла Сигалова

Лесковский сюжет про «леди Макбет Мценского уезда» на сцене чаще поют (в текущей московской афише две постановки оперы Шостаковича — благополучно пережившая оба переезда театра версия Бертмана первой редакции в «Геликоне» и вторая авторская редакция «Катерина Измайлова» Туминаса, всего-то после двух-трех-годичного перерыва сменившая предыдущую постановку «Леди Макбет…» Чхеидзе в Большом), реже играют (хотя инсценировка «Леди Макбет нашего уезда» Камы Гинкас в МТЮЗе стоит десятка любых других), а танцуют, кажется, впервые. А выбор Ирины Пеговой на заглавную роль придает этому замыслу некую пикантность.

На самом деле предубеждения против «балерины Пеговой» следует отбросить заранее — как, например, Филиппу Григорьяну для «Женитьбы» на роль свахи понадобилась Ксения Собчак, и не потому, что великая актриса, но потому, что Собчак, так Алле Сигаловой для реализации замысла очевидно была нужна не «балерина», но актриса Пегова. При том что Ирина Пегова, тоже стоит признать, для своего телосложения пластичность демонстрирует отменную, а в целом про ее артистическую самоотверженность и говорить нечего. Тем более, что по типажу Пегова как будто и не слишком соответствует героине, какой она описана в первоисточнике у Лескова: «росту невысокого, но стройная, шея точно из мрамора выточенная…» и т.д. — и особенно на контрасте с играющей Аксинью хрупкой Яной Сексте, хотя Лесков характеризует Аксинью как бабу с «толстой рожей», румяную, восьмипудовую, тогда как в Катерине, и Сергей в очерке ее вес определяет точно, с помощью гирек, тянет всего на «три пуда семь фунтов», то есть меньше 60 кг. Стало быть, Сигаловой неслучайно понадобилась вот такая Катерина Ильвовна — крупная, дородная, внешне мощная. Ближе к финалу в эпизодах следования в Сибирь, когда измученная Катерина уже почти теряет человеческий облик, срабатывает еще и контраст с Сонеткой в исполнении Анны Чиповской — в очерке Сонетка 17-летняя девка, «вьется, а не дается», но Чиповская играет какую-то прямо роковую соблазнительницу-«русалку», длинноволосую, в одном из эпизодов топлесс, и поведение Сергея, которому по дороге окончательно опостылела замотанная в платок кадушка Катерина, которая еще и довела его до каторги, проще объяснить.

Действие в спектакле начинается задолго до основных трагических и страшных событий — Катерину выдают замуж, без любви, без возможности выбора, что, надо полагать, для Сигаловой во многом и предопределяет ее дальнейшую судьбу: надо видеть героиню в этот момент, в самом начале — с размазанной губной помадой, она смотрится жутко вдвойне. Кульминацией же Катерининой драмы становится сцена после их с Сергеем ареста, когда на «допросе», хотя она сознается вслед за подельником добровольно во всем, из нее буквально «выбивают» плод их любви — момент, додуманный режиссером откровенно вразрез с исходным текстом: там Катерина рожает и равнодушно отказывается от младенца, отдает сына, считающегося законным наследником дела Измайловых, на воспитание дальней родственнице убитых; здесь ее насильственно лишают еще не родившегося — первого, единственного! — ребенка, женщина в полубеспамятстве «прибирает» мертвые тряпичные ошметки, словно сор с пола, и это, конечно, уже совсем другая история.

Такая же «метка» тяжелой женской доли, смазанное красное пятно помады на пол-лица, есть и у Аксиньи — вообще-то Аксинья у Лескова вполне своей женской долей довольна, ну нагуляла от кого-то ребенка, ну покуражились над ней мужики, а ей хоть бы что; потом еще и в наперснице к хозяйке напрашивается, старается «криминальным любовникам» получше услужить. У Сигаловой и она оказывается женщиной униженной, жертвой. Впрочем, пафоса «феминистского» в общепринятом для современной культуры смысле здесь тоже, кажется, нет — достаточно искренними в своих переживаниях, не просто злобными звероподобными мужиками, выводит Сигалова на сцену и Бориса Тимофеевича (Дмитрий Куличков), хотя его образ почти не развит; и Зиновия Борисовича (Александр Фисенко) — последний в своей небеспочвенной ревности унижен и страдает не меньше, как и Катерина; да и Сергей (Александр Горбатов, приглашенный вахтанговский студиец) в этой версии выходит не злонамеренным подонком, а скорее переменчивым, живущим страстями и инстинктами самцом — «смягчающее обстоятельство», допустим, слабое, но все-таки не расчетливый подлец, уже легче.

Приятно, что вопреки повальной нынешней моде Сигалова не спекулирует в спектакле церковной символикой и религиозной подоплекой, при том что Лесков дает к тому непосредственно в тексте массу поводов. На героев не навешивают ярлыков, не оценивают их поступки в категориях «греха-покаяния» или «преступления-наказания» — очевидно, что Катерина зашла «за грань», но осудить ее слишком просто, посочувствовать сложнее, и не только ей, но и всем персонажам трагедии уездного масштаба, даже если такое «сочувствие» по результату воспринимается как надуманное, лицемерное.

Что в спектакле меня огорчило, обескуражило — это слабо выстроенные массовые сцены. Уж кто как ни Сигалова умеет организовать, и не балетных, а драматических артистов, в ансамбль, живущий единым ритмом: интереснейших творческих результатов она в свое время добивалась со студентами Школы-студии МХАТ в постановках, где весь состав участников работал более-менее на равных — «Кармен. Этюды», «Стравинский. Игры», в меньшей степени «МР3. Равель» В «Ильвовне» же присутствует невнятная толпа, причем из молодых артистов, вчерашних выпускников колледжа, физически, пластически подготовленных — а предъявить им нечего. То «нарядившийся» на праздник народ, то голые девки купающиеся, то какие-то «люди в черном» (они же «люди под лестницей»), и полицейские с дубинами, и каторжане, но хореографически мало что придумано; а между тем более подробно и отчетливо воплощенное в пластических формах окружающее героиню тотальное зверство, доходящее только что не до в прямом смысле людоедства, пожалуй, многое прояснило бы в ее поведении. С другой стороны, не хватает представлению юмора, на который Лесков, несмотря на все описываемые ужасы, в своих интонациях не скупится — спектакль же, сопровождаемый фонограммами заунывных народных песен, идет на сплошном монотонном надрыве.

Эпизоды дуэтные более выразительны, но спектакль не в чистом виде пластический, танцевальный — наиболее напряженные диалоги герои проигрывают в обычном драматическом «формате» на краю просцениума, что характеры проясняет, однако, по-моему, сбивает ритм. Сценографом Николаем Симоновым сюжет Лескова помещен в белую кирпичную «коробку» с торчащими из стен черными скобами и штырями «арматуры», которая в пластическом решении освоена лишь частично. Зато чересчур активно, не всегда к месту задействованы подъемники сцены — надо же их как-то задействовать, раз новая площадка оборудована современной техникой.

Вообще столь схематичное и вместе с тем «знаковое», свободное от бытовой конкретики (равно «исторической» и «сегодняшней») пространство предполагает, скорее всего, выход на некие универсальные обобщения. Но режиссера, кажется, героиня более увлекает как частный случай женской слабости и горя, так что смена названия с этой точки зрения точна: ну какая там «леди», где там «Макбет» и шекспировские страсти — Катерина она Ильвовна, как и называет героиню Сергей. И такой (хотя как литературный персонаж Катерина Измайлова совсем не такая) вписывается в линию героинь из прежних спектаклей Сигаловой — бедной Лизы, мадам Бовари. Не сказал бы, что подход сам по себе абсолютно логичен, а реализация его в спектакле и подавно не во всем убеждает, но для «Табакерки» в ее нынешнем состоянии «Катерина Львовна» скорее победа, по крайней мере, это «осмысленный» и «сделанный» продукт, выгодно отличающийся качеством от остальных свежих премьер театра.

Читать оригинальную запись

Читайте также: