Что за склеп стоит…

”ДЯДЯ ВАНЯ”, Ю.Бутусов, ТЕАТР им.ЛЕНСОВЕТА, СПб, 2017г. (10)

Билет у меня был в 12-й ряд, а он оказался 7-ым. Сцена выдвинута вперед, декорация Шишкина — лист картона, детский рисунок, схема дома с большим количеством комнат, много дверей (смысловая параллель от слов Серебрякова «Не люблю я этого дома. Какой-то лабиринт. Двадцать шесть громадных комнат, разбредутся все» к питерским коммуналкам). То ли дом, то ли двор. В левом углу дрова, в правый угол вынесут черные мешки с мусором, еще одна параллель — прошлое/настоящее, сцены деревенской жизни/сцены городской жизни. На сцене вертикально стоят лопаты, они совмещены с микрофонными стойками — еще одна подобная же параллель.

Декорация вытянута в ширину, во всю сцену, но у нее совсем мало глубины. Если декорация неглубокая, зачем надо было выдвигать ее вперед, надстраивать сцену? Это же неспроста, что-то скрывается за этим листом, глубина зачем-то еще понадобится режиссёру, раз ее стали увеличивать таким образом. Ответ мы получим только в последнем, четвертом действии пьесы. Ради него собственно и строили такую декорацию, и играли в ней первые три действия.

Первое действие можно считать шоковой терапией, увертюрой-какофонией, предварительной, грубой настройкой театрального оркестра. Или демонстративной «отстройкой» от привычного, десятки раз виденного Чехова. Агрессивно-депрессивная режиссура «против шерсти», жесткие приемы перпендикулярные «чеховскому» тону и сюжету пьесы, странные костюмы, странный пластический рисунок, выкрикивание реплик в зрительный зал, громкая музыка, клоунада. Конвульсии дяди Вани это уже что-то из арсенала Жолдака — Бутусов-дримз, публика в полном недоумении, даже искушенная часть, знающая текст пьесы, что уж говорить о неискушенных. По реакции окружающих чувствовалось, что назревает массовый исход, даже антракта не дождутся. Но усидели, второе действие было уже более связным, чуть ближе к тексту. Если и не все понятно, то по крайней мере есть на что посмотреть, образ складывается. Ключ — слова Серебрякова «очутиться в этом склепе, каждый день видеть тут глупых людей, слушать ничтожные разговоры«. Картонная коробка с тараканами, дом-склеп, населенный мертвецами, у всех мертвенно-бледные, выбеленные лица с застывшим выражением и пластика зомби. Когда нарисованные двери открываются, за ними видны какие-то тесные комнатки, обшарпанные корридоры, неуютная, неустроеная жизнь. Чудак-профессор строчит статью, Вафля ползает.

Илья Ильич (Сергей Перегудов) — домовой, самый характерный обитатель этого дома. Молодой, но уже безнадежно опустившийся алкоголик из коммуналки — почти бессловесный, только ползает по сцене, а потом и по декорации, по всему дому. За кухонным столом сидят собутыльники Иван Петрович и Михаил Львович — два живых мертвеца. Войницкий (Александр Новиков) и Астров (Евгений Филатов) поначалу выходят двумя клоунами с нарисованными лицами, почти близнецами. А дальше Новиков раскрывается вполне ожидаемо, а Филатов очень неожиданно. И этот актер стал для меня главный открытием спектакля.

У дяди Вани под клоунским гримом скрывается рефлексия, неврастения, глаза на мокром месте — «мне 47 лет из меня мог бы выйти Шопенгауэр, Достоевский«. Его главная тема «если бы можно было прожить остаток жизни как-нибудь по-новому» заканчивается таким простодушным, наивным вопросом «<но как начать, с чего?«. Нелепость, доведенный до клоунады рисунок Олега Басилашвили из товстоноговского спектакля.

А у Астрова под потертым экстерьером вдруг открывается сильный мужской характер. Сильнейшее впечатление от контраста, от явного несоответствия внешних и внутренних данных. Как если бы Евгений Леонов заговорил голосом Николая Губенко. Или, лучше сказать, голосом Кирилла Лаврова — здесь еще одна параллель с «Дядей Ваней» Товстоногова.

Про Астрова-Филатова продолжу в следующий раз, а здесь уместно сделать небольшое отступление про Товстоногова.

Товстоногов до сих пор очень активно присутствует в театральной жизни Петербурга. «Ханума» в Мастерской Козлова, «Дядя Ваня» в театре Бутусова. А между этими спектаклями у меня была еще экскурсия в кабинет Товстоногова в БДТ. Своего рода моноспектакль Ирины Шимбаревич, три с половиной часа захватывающего рассказа. Рассказ женский, без системы и не про концепции, а про великого человека, про его окружение, про его театр — до Товстоногова, при Товстоногове и после Товстоногова. Про молодость театра и про осень театра. Шимбаревич проработала с Товстоноговым больше десяти лет, это было его последнее десятилетие, но он оставался собой и глядя на нее можно догадаться каким именно (раз уж выбрал именно такую помощницу). И не только потому, что она его «показывает». Удивительным образом она сохранила в себе и зрителям передаёт его харизму — активное, деятельное, жизнелюбивое начало.

Импульс Товстоногова до сих пор не иссяк, потому и проявляется снова и снова у самых креативных петербургских режиссеров.

Читать оригинальную запись

Читайте также: